Когда Коля Гавриленко окончательно все понял, ему стало плохо. Даже противно от самого себя. Не обидно, а именно противно. Хотелось забыть все, что с ним произошло, куда-нибудь спрятаться, куда-нибудь уехать, деться куда-нибудь, как-то выскочить из самого себя. Он ясно чувствовал себя обманутым и униженным. И злился теперь потому, что все, с ним случившееся, произошло и по его собственной воле и вине.

Он не мог уже говорить ни с кем иначе, кроме как с еле скрываемым, еле удерживаемым раздражением. Хотелось всякому сказать что-то резкое, что, как он полагал, и было тем основным, тем главным, что всеми умалчивалось и не замечалось. Это беспричинное беспокойство и раздражение, эта злость поднималась в душе, видимо, потому, что и всякий, так же, как и он, но каждый по-своему, тоже оказались обманутыми и униженными. А, может быть, эта злость происходила от того, что каждый, с кем ему теперь доводилось говорить, был свидетелем его положения - его униженности, не прозорливости, да и что там говорить, глупости. Конечно, не все зависело от него. Каким-то потаенным краешком души он чувствовал, знал, что происходит нечто ему неведомое, во многом непонятное, чего он не может вместить в себя; видел, что творится что-то нехорошее, непотребное, и все же так легко и просто поддался на соблазн, словно только и ждал такого случая, чтобы оказаться обманутым… Да и как было не поддаться на соблазн, если настоящей работы уже давно не было. После того, как колхоз стал называться АО, зарплаты по сути не платили, технику, какая еще оставалась в хозяйстве, приватизировали, то есть растащили, кто успел, конечно; урожай, какой все-таки с горем пополам выращивали, не принадлежал людям уже на корню… И Коля с тоской вспоминал те времена, когда он, механизатор за удачный урожайный сезон мог заработать на машину. Тогда они с женой Галкой и хату поставили шлакоблочную под шифером, и детей вырастили. Сын теперь служил в армии, а дочь пробивалась чем-то в Краснодаре.

И вот работы почему-то и как-то вдруг не стало. По телевизору и по радио говорили о том, что так надо для его же, Коли Гавриленко пользы и интереса, чтобы еще лучше устроить эту жизнь. Он конечно чуял, что за этим кроется какое-то немыслимое шулерство, но окончательно поверить в него просто не мог. Ведь одно дело, когда встречаешь шулерство на уровне, так сказать, бытовом и совсем иное, когда это свершается, грозным именем власти, от которой каждый из нас, как ни крути, зависит. Нет, понять это окончательно, поверить в это он все-таки не мог…

К тому же в тихую станичную жизнь занеслось откуда-то неприятное, нервное возбуждение. Было такое чувство, что вот-вот случится что-то ужасное, что все куда-то в миг провалится и ничего больше не будет. Надо было что-то делать, иначе можно было не успеть. Куда и почему не успеть, он ясно не представлял, но все толкало его к какому-то срочному и немедленному действию.

Теперь он жил с не утихающей в душе тревогой. Стал неожиданно просыпаться по ночам, долго лежал с открытыми глазами и трудно забывался уже под самое утро. Но ничего вразумительного придумать не мог. Была какая-то странная, ранее не известная ему пустота и бессмыслица.

Они пока не бедствовали. Огород в тридцать соток, кой какое хозяйство - худо-бедно прожить было можно. Много ли им вдвоем с Галкой надо. Еще и детей поддержат. Но копаться только на своем огороде, жить отшельником, он тоже не считал правильным. От этого было почему-то перед людьми совестно. И не потому, что его так воспитали, и он привык работать в коллективе, но потому, что понимал: несерьезно все это, какое-то рукоделие, к общему строю и высшему смыслу жизни отношения не имеющее. И от этого неопределенного положения, в которое попал нежданно-негаданно, он чувствовал себя униженным, придавленным и ничтожным.

У него в хате, в большой комнате, в зале, на ковре висели, приколотые булавками, широкие красные ленты с надписями белой гуашью: «Передовику», «Ударнику». В углу за шифоньером давно уже стоял плотно сбитый, пропыленный сноп риса. Это ему когда-то вручали на уборке за ударный труд. Теперь он смотрел на эти бедные реликвии с каким-то недоумением. Вроде бы обычные тряпицы, размалеванные наспех клубным художником, но сколько было связано с ними неподдельного восторга, радости, гордости… И, как он ни собирал свои мысли, не мог объяснить себе: почему и куда все это делось…

Как-то не вытерпев, он сдернул ленты с ковра, смял их и спрятал в шкаф, чтобы не мозолили глаза, а наградной рисовый сноп вынес во двор и бросил курам. Куры бросились потрошить рисовые метелки, а Коля припомнил тот радостный момент, когда ему прямо в поле вручали этот памятный сноп. Особого-то и торжества вроде не было. Приехал профорг, еще кто-то из правления, да корреспондент районной газеты - писатель Ивеншев. Вспышек фотокамер и аплодисментов не было. Но, разве он мог теперь сказать, что тогда было там какое-то лукавство или неискренность, если он потный и пропыленный, с выгоревшими на солнце медными бровями и загоревший до черноты, смущенный вниманием к себе, стоял у комбайна на колючей стерне и чуял, как поднималась в груди, обжигая все внутри, подходя к горлу, удушливая радость. И теперь словно вновь услышал слова профорга: «Пусть этот сноп напоминает тебе…». Что угодно мог предвидеть со временем Коля, но только не это, не то, что когда-нибудь выбросит этот сноп как что-то ненужное. В душе была растерянность от того, что он не мог объяснить себе почему, то, что когда-то столь много для него значило, что было исполнено такого высокого смысла, вдруг оказалось ненужным и лишним…

Он постоял еще минуту, глядя на то, как куры весело потрошат его наградной сноп, с какой-то безнадежностью махнул рукой, и пошел прочь.

Надо было действительно что-то делать. Изводить себя и далее злостью и переживаниями он уже не мог. Действовать он решил в одиночку, надеясь на то, что ему каким-то образом удастся проскочить, увернуться от невнятной, надвигающейся беды, отдававшейся в душе саднящей, неутихающей болью. Ну что стоит Творцу не заметить среди множества других, его неприметную малую жизнь… Разве он не был трудолюбив, разве он не был, как говорили про него, дурный до роботэ… Разве он не был неприхотлив, разве он когда донимал Его своими просьбами?..

Все началось с того, что, как-то побывав в соседней станице Ивановской, он увидел там нечто, поразившее его воображение. Даже с досадой на самого себя подумал: ну вот, пока он сомневается и переживает, люди, оказывается, действуют, реагируют, так сказать, на вызовы времени. В станице Ивановской какой-то сообразительный умелец установил у своего дома лавку. Даже не лавку, а ларек, киоск для торговли всякой всячиной - мороженым, жевачкой и, конечно сникерсами. Причем, установил свой ларек не на улице, а у себя во дворе, окошком, выходящим на улицу. То есть никакой тебе аренды, никакой платы на установку. Человек соорудил лавку в своем дворе. Имеет право - хочет, строит ларек, хочет карусель устанавливает… Но что особенно поразило Колю так это то, что от хаты до улицы предприимчивый хозяин проложил рельсы. Видно, ранее работал на железной дороге. Ларек свой поставил на колеса от дрезины и выдвигал его по рельсам из глубины двора по необходимости. Захотел поторговать, выдвигаешь свой ларек, закончил дело, задвигаешь его во двор. Коля был поражен настолько, что проторчал у хаты этого умельца довольно долго пока-таки дождался, когда хозяин стал выкатывать свое чудо к улице. Пестрая, красивая коробка недовольно заурчала на рельсах своей пустой утробой, словно какой-то неведомый зверь…

Сама эта идея, эта мудреная механика так поразила Колю, настолько захватила его, что он забыл, просто выпустил из виду поинтересоваться главным: а как собственно идет торговля, где этот умелец берет товар, есть ли на него спрос, окупаются ли его хлопоты и стоит ли вообще овчинка выделки… Он уже видел такой же ларек у своей хаты. Рельсы, конечно исключены. Галка ни за что не согласится прокладывать эти железяки по палисаднику, где она сажает цветы. Ну, рельсы, - думал Коля, - это уже действительно роскошь, шик какой-то. Тут хотя бы без рельс… Словом, увидев это чудо предпринимательства и изобретательности, а главное, удостоверившись в том, что люди не прозябают, как он, в своих переживаниях, не киснут, а действуют, Коля прямо-таки заболел этим ларьком. Он уже представлял, как будет возить товар на своем стареньком москвиче, а Галка будет торговать: детям - мороженное, женщинам - всякую мелочь по хозяйству, мужикам - сигареты. Пойдет дело, - убеждал себя Коля. - Главное, действовать. В радостном нетерпении возвращался он в станицу. Он уже представлял, как обрадуется Галка. Она ведь всегда его понимала. Известное дело - жинка, як торба, шо накладэш, тэ и несэ…

Но Галка, вопреки ожиданию, отнеслась к его затее довольно сдержанно и даже равнодушно. Видимо, она сразу смекнула, что дело это тухлое, безнадежное. Но возражать особо не стала, так как своим женским чутьем понимала и другое: пусть займется чем угодно, пусть хоть на ушах ходит, лишь бы не терзался, иначе не дай бог свихнется, запьет.

В хозяйстве нашлись и рейки для каркаса, и фанерные листы. И Коля с каким-то даже злым энтузиазмом принялся за дело. Сколотил коробку, окошко сделал не маленькое, а во всю ширину ларька. Получилась прямо-таки витрина, которая закрывалась на ночь лядой и замыкалась на замок.

Покрасил Коля свой ларек, как и мечтал, в голубой цвет. А по бокам - внизу под витриной, нарисовал большие цветы, - такие, каких не бывает на свете, не то тюльпаны, не то большие красные ромашки. Это - для красоты и привлекательности.

Пока Коля работал и попутно размышлял о предпринятом деле, о дальнейшей жизни, ему припомнилось старинное название такого ларька. Он даже удивился тому, что это ему вспомнилось, даже возгордился этим. А называлась раньше такая лавка, ларек - ятка, яток. Этим своим открытием он воодушевился, ведь оно как бы подтверждало, что он в своем деле находится на верном пути. Вот как оказывается, хитро устроен человек, - размышлял он, - когда в чем-то появится необходимость, жизнь прижмет, откуда что и берется, вспоминается даже то, чего раньше не знал. Уверившись в мудром устройстве человеческого бытия, он и стал называть свою лавку не иначе, как яток.

Возле своего двора он расчистил площадку, высыпал ее щебнем и с помощью соседа установил свой яток. Дело в том, что сосед его, с которым он не особенно еще и познакомился, был приезжим, поселился в станице недавно, купил хату, и работал в какой-то организации по прокладке газопровода под Краснодаром. Часто он приезжал домой на машине с небольшим краном. Этим-то краном, подцепив яток, и установили его на подготовленную площадку. Все получилось так, как и мечталось. Давно уже Коля не чувствовал себя так хорошо, давно уже он не был так доволен собой. Правда, заметил, что сосед помогавший устанавливать яток, как-то иронически улыбался, было видно, что в Колино предприятие он не верил. Прямо ничего не сказал, но по всему было видно - не верил. Этому Коля не придал тогда особого внимания - каждый может иметь свое мнение. Может быть, у него просто такая привычка была, как у американцев, - всегда улыбаться, даже тогда, когда не весело.