То, что русская литература теперь по сути изъята из общественного сознания - факт очевидный. Разгром русской духовной традиции состоялся. Правда, как национальная трагедия это пока не осознается. Не осознается по многим причинам, но главным образом из-за лукавой неоидеологической запутанности, то есть новой идеологизированности общества, на сей раз либеральным фундаментализмом и радикализмом, что по сути исключает формирование в общественном сознании правдивой и четкой картины происходящего… Литературных событий мы не наблюдаем уже давно. И не только по причине разрушенности литературно-художественного процесса и информационной изолированности авторов с читателями, но и из-за качества самих текстов. Идеологическая ситуация провоцирует художников ввязываться в нее, скатываться на декларации расхожих понятий, зачастую приблизительных и даже ложных. И далеко не многие находят в себе силы, чтобы устоять пред этими земными соблазнами.

Удивительно, что на этом фоне поэзия Николая Зиновьева из Краснодарского края стала действительным и безусловным культурным событием, хотя бы в литературной среде. Особенно после выхода его поэтических книги «Дни, дарованные свыше», (М., «Ладога-100», 2003 г.) и на «На самом древнем рубеже» (Краснодар, 2004 г.) И, как думается, это произошло, несмотря ни на что, потому, что Николай Зиновьев бережно несет свой крест поэта, помня завет Александра Блока, что природа поэтического творчества неизменна, ибо она касается самого духовного существа человека, что «несовременного искусства не бывает» и что «никаких особых искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так».

Он, как и должно поэту, сдержан и немногословен. «Все, переживаемое нами, - пишет он, - надо пережить. В этом - наш крест. Понять, осознать это - уже половина успеха. Не впадать в истерику и панику, найти и суметь ухватиться за спасительную мысль, которая станет и щитом и мечом - это вторая половина дела. Все это неизбежно приводит к православию». И он действительно находит в себе то духовное сосредоточение, без которого подлинного поэтического творчества не бывает.

О том, что в нашу литературу пришел большой самобытный поэт стало ясно, когда появилось его стихотворение «Меня учили: «Люди - братья…», в котором сошлись основные мысли нашего времени, над которыми мы бьемся и в пределах которых удается удержаться далеко немногим. Это - пересмотр былых ценностей и в то же время не отрыв от традиции, не обличение и не нигилистическое отрицание, а вместе с тем - глубочайшая вера в человека:

Меня учили: «Люди - братья,
И ты им верь всегда, везде».
Я вскинул руки для объятья
И оказался на кресте.

И с этих пор об этом чуде
Стараюсь все-таки забыть.
Ведь как ни злы, ни лживы люди,
Мне больше некого любить.

Здесь уже проглядывает блоковская традиция. К примеру, в раннем стихотворении А. Блока «Когда в листве сырой и ржавой…» - «Пред ликом родины суровой я закачаюсь на кресте…» И он остается верен этой традиции и в дальнейшем. У него много стихов о России. Так же как и А.Блок писал о России тогда, когда она рушилась, так и Н. Зиновьев пишет о судьбе страны в новые ее трудные времена. Тогда ведь тоже писали о России по-разному. Достаточно вспомнить Андрея Белого с его безответственными декларациями о том, чтобы родная страна рассеялась в пространстве… А когда она действительно рассеялась, писал панические, переполненные животного страха письма тому же Блоку, о том, что скоро начнутся жертвоприношения. Словно он и не был причастен словом своим к этому несчастью…

Стихи о России Николая Зиновьева и по своему строю и по той ситуации в обществе, в которой они появляются, находятся именно в блоковской традиции:

Хватит ныть! Отголосили.
Время бить в колокола.
А иначе о России
Завтра скажут: «Да, была…»

Даже «колокола» тут помянуты блоковские. Вспомним: «Иль, может, лучше не прощая, Будить мои колокола, Чтобы распутица ночная От родины не увела…»

В стихах Николая Зиновьева последнего времени появляется глубокая мысль о судьбе России не самой по себе, а в общей нашей мировой участи: «И чувства скорби мировой Еще темней, еще острее…»

Давно по миру слух ползет,
В умах, родившись не убогих:
Россия скоро упадет.
Не веселитесь, наперед!
Коль упадет - придавит многих.

А может статься, что и всех.
Что, кроме мокрого следа,
Тогда останется от мира?
Молитесь лучше, господа,
За нашу Русь, а то - беда.

Так мне пророчествует лира.

Следует отметить в его стихах и другую традицию - тютчевскую, - когда глубина и масштабность мысли не умаляет совершенства поэтических творений.

Если сравнивать творчество Николая Зиновьева с более поздней историей русской литературы, то его сближают с Николаем Рубцовым. И, как думается, не вполне оправдано. Рубцовская захлестывающая эмоциональность была возможна только в его время. Николай Зиновьев здесь ближе к Юрию Кузнецову, по сдержанности, глубине и необычности поэтической мысли. И этим он незримо связан с нашим невнятным временем, ибо, если чего и не хватает нынешнему обществу, так это осмысления происходящего, стройной мировоззренческой картины современности, причинно-следственной последовательности событий.

Такое, - вне литературно-художественного процесса, - существование поэта, отстаивание им права поэзии в то время, когда она гонима и крамольна, требует мужества и стойкости, и по своему характеру трагично. Именно поэтому у Николая Зиновьева много стихов о поэзии, о ее природе и предназначении, о положении поэта в обществе, в которых чувствуется боль, как в четверостишии «В больнице»:

Эта, с запахом мерзким палата,
И на стенах решеток штрихи.
Не высокая слишком ли плата
За ненужные людям стихи…

Безусловно, таким духовным стоицизмом Николай Зиновьев и восстанавливает литературную традицию. К сожалению, один из немногих… Ведь такое быстрое падение литературы в наши дни только потому и стало возможным, что слишком уж многие писатели, усыпленные последним благополучным периодом советского времени, в нем состоявшиеся, в новых условиях во многой мере растерялись, не нашли в себе интеллектуальных сил для осмысления происходящего и даже… побежали из литературы, как с тонущего корабля, словно не подозревая, что именно на такой трудный час художник и приходит. Анатолий Знаменский в свое время писал о том, что «мы столкнулись с фактом прямой измены именно в нашей среде». Достаточно сказать, что один из самых известных на Кубани писателей в советское время Виктор Лихоносов в самое трудное время подавления культуры «рынком», к ней вообще неприложимом, прямо заявил о закрытии литературной «лавочки»: «Уж если закрывать лавочку с писательством, то сделаем это по-братски… наделим всех «земелькой» сколько сможем, попрощаемся и будем сидеть дома, вспоминать о том, что мы когда-то были писателями, а теперь стали нищими. Но в душе останется мгновение честности и человечности. Да, был такой миг на земле - новая эпоха съела нас. Ну что ж, а попрощаться надо по братски, благородно» («Кубанский край», ноябрь 1995 г.). Никакого братства и честности, тем более благородства в такой позиции писателя, конечно же, не было, а были обыкновенное малодушие и отступничество от литературы, а стало быть и от народа, брошенного в бедственное положение, и - от самого себя, ибо литературному труду отданы многие годы… Но почему один из самых известных в крае писателей предложил закрыть писательскую «лавочку», проявив мелкий расчет и корысть тех же лавочников?.. Неужто лишь потому, что с помощью литературы стало невозможно устраивать свои чисто житейские дела? Если «начальство ушло», то никуда не ушла великая русская литература, и ее достоинство выпадает нести ныне работающим в ней писателям… То есть советские писатели в своем большинстве в то время, когда наконец-то предоставилась возможность быть просто русскими, а не советскими (так и определяется литература - по языку, а не по идеологии), таковыми стать по сути не смогли, не нашли для этого в себе смелости, духовных и интеллектуальных сил… Справедливо писал Андрей Нуйкин о такого рода литературном предательстве в наши дни: «Время виновато? А, может быть, все-таки не время, а мы?.. Искусство в ответе за уровень духовности общества. И если охраняемый ею объект подвергся нападению, то бегство с поста - преступление, достойное высшей меры наказания. Для писателя высшая мера - равнодушие читателей». («Литературная газета», №2-3, 2005 г.)

Поразительно, что по прошествии десяти лет, когда прояснилось, что ни страна, ни народ, ни литература, естественно, не могут быть закрыты в три дня, как бакалейная лавка, В.Лихоносов запоздало заявляет о возвращении в литературу. А куда, зачем и почему из нее собственно уходил? Да и возможно ли при этом действительное возвращение в литературу вообще?.. Нет, конечно.

Такое отступление о нравах в нашей литературной жизни в сложные «реформаторские» годы совершенно необходимо, так как без него будет не вполне ясно положение и состояние писателей, которые и в самое трудное время, как и подобает художникам, остались верными себе, литературе, народу, помня о том, что талант - не право, а обязанность. Тем более тех писателей, которым выпало, как и Николаю Зиновьеву, в это невнятное время входить в литературу…

Конечно, та беспросветная пока ситуация в литературе, которая теперь сложилась, зависела от многих факторов: революционно-демократической «традиции» в Х1Х веке, вплоть до крушения России в начале ХХ века, положения литературы в советский период с его «революционными ценностями», а не народными ценностями и не национальными интересами, ее по сути изъятие из общественного сознания после «демократической» революции в наше время. Но это так сказать внешние воздействия на литературу и самосознание народа, в революционные эпохи неизбежные. Я же говорю о самосохранении литературы как формы народного самосознания. И тут в старшем и пока последнем в России поколении «деятелей культуры» наблюдается какая-то поразительная и непростительная инертность в представлениях о литературе. К примеру, на «Круглом столе «Литературной газеты» Анатолий Салуцкий вроде бы справедливо говорил о соотношении литературных направлений или, как он называет «ветвей»: «Даже в тоталитарные времена цензуры и агитпропа шла активная полемика между двумя этими ветвями русской культуры. Были журналы «Октябрь», «Молодая гвардия» и был «Новый мир». Сегодня такой полемики нет, сегодня желание наглухо исключить одну ветвь культуры. Поэтому вот уже добрый десяток лет не приглашают на телевидение Василия Белова, крайне редко увидите там Валентина Распутина, Юрия Бондарева, Михаила Алексеева…» («Литературная газета», №36, 2005 г.)

Формально все вроде бы верно. Но ведь названы имена достойных писателей, уже давно совершивших свой творческий подвиг, да и по возрасту и состоянию здоровья уже не могущих быть властителями дум в новых условиях. Да что ж мы в самом деле столь неповоротливы и инертны… И это в то время, когда на глазах уже уходит безвременно из жизни новое поколение литераторов - пятидесятилетних-шестидесятилетних, оставшихся народом по сути не прочитанных и тоже свершивших свой пока что неведомый подвиг - Юрий Кузнецов, Юрий Беличенко, Николай Дмитриев, Вячеслав Дегтев… И сколько их еще неведомых честно трудится в литературе, без всякой надежды пробиться к читателю и получить на свое слово хоть какой-то отзвук…

Недосуг читать? Невозможность узнать их из-за мизерных тиражей? Но об этом и речь. То, что целое поколение писателей, а значит и самосознания народа оказались неведомыми, не является чисто литературной проблемой, но - организационной, информационной, издательской… Нельзя же играть в литературно-художественный процесс в то время, когда он уже давно разрушен. Ведь от верной оценки нашего положения зависит и характер действий, а значит и наше спасение. Но о судьбе этого неведомого и уже уходящего поколения писателей можно сказать разве что дневниковой записью Александра Блока 1913 года: «Самый жестокий вид гонения - полное равнодушие».

Похоже, что старшее и повторюсь, последнее пока поколение «деятелей культуры» все еще действует по старым, давно рухнувшим принципам и понятиям советской поры, где главное - некие, уже давно потускневшие и еле припоминаемые амплуа, «заслуги» былых времен, которых уже никто не помнит, но не тексты… Собственно о литературных текстах речь уже давно не идет. И это вполне устраивает новых устроителей мира, которым культура мешает, а литература и вовсе ни к чему, ибо она высвечивает их убожество.

В наше время, говоря словами А. Григорьева, окончательно «утрачена вера в поэта как в пророка, как в провозвестника правды, с другой стороны, принято, что если и появится пророк, то он непременно должен явиться с словом ненависти и вражды». То есть обличающего, отравленного нигилистическими ядами. Тем самым приумножающего зло, а не любовь в этом мире.

И все же в и в такой нелитературной ситуации Николай Зиновьев не только состоялся как поэт, но и заявил о себе в общероссийском масштабе. Конечно, благодаря явной самобытности и оригинальности его таланта. Его лаконичные, точные, бесстрашной искренности стихи подчас знают не только по книгам и публикациям, но запоминают и передают что называется из уст в уста, в чем мне приходилось убеждаться. Такого в нашей литературе последнего времени уже давно не было.

Поразительно, что в Краснодаре в это трудное время становления поэта так и не была издана его приличная книга. Даже тогда, когда администрация выделяла средства на издание книг местных писателей. На родине поэта, как пишет мне один кубанский поэт, Николая Зиновьева тихо ненавидят. Из зависти, конечно, и за несомненный талант. Журнал «Родная Кубань», литературным изданием, конечно, не являющийся, принципиально дает лишь отдельные стихи поэта в ряду местных графоманов, не в пример, скажем, журналу «Дон», представляющего поэта широко.

Член президентского Совета по культуре, художественный руководитель Кубанского казачьего хора В. Г. Захарченко, плачущий над стихами Николая Зиновьева, по его собственному выражению, как говорится, палец о палец не ударил, чтобы помочь поэту в издании книги… За этим видится какое-то непонимание что ли всей исключительности нынешней ситуации в культуре. Все судится по прежним меркам советской поры…

Составив книгу стихов Николая Зиновьева, я два года уговаривал местную писательскую организацию издать ее. Но тщетно (секретарь писательской организации П. Е. Придиус). Издавали никому не нужные фолианты политизированной и псевдопатриотической жвачки, но только не поэта. И только благодаря почитателям таланта Николая Зиновьева, истинных патриотов из Кореновского района в Москве удалось выпустить составленную мной книгу «Дни, дарованные свыше». Благодаря так же «Литературной России» и «Литературной газете» поэзия Николая Зиновьева вошла в общественное сознание нынешнего нелитературного времени.

Он явно выбивается из того направления мысли, из той системы ценностей, ценностями не являющимися, которые навязываются нашему обществу. Сострадание к человеку, верность духу народному, безоглядная искренность - вот чем дышат его стихи, и что мы растеряли на перепутьях «реформаторских» времен. При этом он понимает, что и сам народ находится в странном состоянии из-за постоянно свершаемых над ним духовных и мировоззренческих насилий, из-за приумножения беззакония, по причине которого в людях охладевает любовь:

Всю ночь не сплю. К тебе взываю,
К тебе, о, русский мой народ.
Твое терпение взрываю,
Но стих тебя мой не берет.

Услышь меня, хоть ты и в дреме, -
Аж приросла к щеке ладонь.
Вставай, пожар бушует в доме!
К иконе тянется огонь!

Не дай сгореть твоей святыне,
Возликовать не дай врагу.
…Глас вопиющего в пустыне -
Я сделал все, что я могу…

Поэзия не имеет значения утилитарного. Поэтический мир поэта живет как бы сам по себе, хотя незримо и связан с нашей жизнью, самим своим существованием скрепляя ее вне зависимости от того, где он пребывает - в столице или на малом кубанском хуторе Нижнем, где живет Николай Зиновьев. Он даже подчас не заметен. Заметно лишь его отсутствие… Ведь жизнь, неосознанная и необъясненная, проваливается в небытие. Но, слава Богу, в трудное время, когда человеку так непросто удержаться в пределах своей духовной природы, среди нас появляется поэт - одинокий, не всегда слышимый, но все-таки существующий.

Казалось бы, коль появился поэт такого масштаба, вроде бы, только радоваться надо, поскольку при свете таланта безусловного значимей выглядят и литераторы посредственные. Это уж закон литературно художественного процесса.

Иначе поступает стихотворец, публицист и прозаик Николай Ивеншев из станицы Полтавской. В беседе со страниц «Литературной газеты» он эдакий прилюдный доносик властям посылает на поэта, на собрата по нынешнему писательскому несчастью. И поскольку он при этом сетует на то, что «критики на Кубани нет», приходится, по праву и долгу критика, прояснить эту ситуацию. У нас ведь всегда сетуют на отсутствие критики, но, конечно, не злопыхательской, а, так сказать, конструктивной, то есть никого не задевающей всерьез.

Нет, не о стихах пишет Н. Ивеншев, уничижая поэта, а о… губернаторской премии, которой Н. Зиновьев удостоен. Премия волнует его больше, чем, собственно, стихи. Да и о каких стихах может быть речь в литературе без текстов, где авторы различаются, скорее, по неким амплуа: «В прошлом году ее получил оригинальный, по-человечески пишущий для детей, Владимир Нестеренко. В этом году - талантливый поэт Николай Зиновьев, за книгу стихов «На самом древнем рубеже». Книга эта - своего рода бодлеровские «Цветы зла»: она описывает все мерзости, которые творятся вокруг, - реквием над погибшей Великой страной. Поразительно, но именно за это Н. Зиновьев получил губернаторскую премию. Аналогии всегда неточны, вручение властями премии за проклятие властей - это такое дело, словно бы Антон Деникин наградил именными часами Клима Ворошилова» (№23, 2005 г.)

Нет, не такое это дело, совсем даже не такое. И не «за проклятие властей» отмечен Н. Зиновьев. Сводить его стихи к обличительности, к описанию всех мерзостей, упрощая и оглупляя их в духе незабвенного Н.Г.Чернышевского - нечестно. Это уж и власть понимает, в отличие от писателя, так сказать, собрата по перу. И потом, нелогичность какая-то получается у Н. Ивеншева: поэт талантливый, но никаких иных особенностей, кроме поношения властей, стихи его не имеют, а значит, и премии получать не «долэжон», о чем он и сигнализирует. С чего бы вдруг, уж коль поэт талантливый? И Н. Ивеншев сам же отвечает на этот вопрос чуть ниже, говоря о том, что «появились умные чиновники»… В переводе на нормальную человеческую логику это значит: что же вы, «умные чиновники», даете премию чужому, если я вот, весь ваш, даже лизнуть могу…

Во всем этом, по логике Н. Ивеншева, и по логике нигилистов, которые во все времена едины, виновато время: «время такое». Абсолютно в духе одного из персонажей «Преступления и наказания» Ф.Достоевского: «Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто». Правда, у Федора Михайловича персонаж этот никакой симпатии не вызывает, можно сказать, подленький персонаж. Но тогда почему нынешний писатель уподобляется ему? Потому, что «время такое», и тоже премии, как говорится, хотца. Настолько хотца, что и скрыть этого не может. Другого смысла из этой коллизии извлечь невозможно. Неужели теперь это и называется необычностью, оригинальностью и остросоциальностью?..

Если же говорить о стихах Николая Зиновьева, то он в них не власти дерзит, краевого и районного масштаба, как полагает Н. Ивеншев, но вторгается в наши основные понятия, зачастую стереотипные, и дает возможность взглянуть на них с неожиданной стороны, отходя от расхожих фетишей. Не властям он бросает вызов, а всякой ортодоксии, мешающей нам осмысливать свою жизнь, а значит, и благоустраивать ее. Н. Зиновьев замахивается даже на темы «священные», пересмотру, согласно новым либеральным идеологическим установкам, не подлежащие. Вот одно из его последних стихотворений, присланное мне. Называется оно «Окно в Европу»:

Поэт - холоп народа своего…
Автор


Я жить так больше не хочу.
О, дайте мне топор, холопу,
И гвозди, я заколочу
Окно, постылое, в Европу.
И ни к чему тут разговоры.
Ведь в окна лазят только воры.

Какая уж тут критика местной власти, пред которой столь подобострастно и откровенно лакейски заискивает писатель из станицы Полтавской, рассчитывая при этом на реноме оригинала. Тут, скорее, пристало говорить о тютчевской традиции, когда масштаб мышления автора не умаляет поэтического совершенства его творений.

Выставив поэта, вопреки его текстам, в неприглядном свете, Н. Ивеншев тут же не забывает себя любимого, говоря о том, что в его Красноармейском районе активно занялись книгоиздательством, что район-де и показывает, куда надо идти. «Не барахтаться, а идти - к истокам, к родникам своим». Сказано, конечно, красиво, но только ничего хорошего в этом районном книгоиздании - наспех, без рецензентов, а то и без корректоров, так как ничего, кроме низкопробной самодеятельности, оно не представляет. Никакие это не «истоки» и не «родники», а откровенное рукоделие. О, да, это книги отменной полиграфии, но напичканные такой идеологической ортодоксией советской поры, собранной по давно умершим источникам, что просто диву даешься. И это тогда, когда, казалось, настало время многое переосмыслить в нашей истории и судьбе. Поминает Н. Ивеншев и свою книгу «Самостоянье», естественно, умалчивая о ее авторстве. Это что-то новенькое в литературной практике - хвалить самого себя прилюдно.

Помянутая же краеведческая книга Н. Ивеншева «Самостоянье» сделана столь небрежно, с повтореньем всех идеологических штампов и искажений, чего не может скрыть никакая полиграфия, что писать о ней стоило разве что под рубрикой «скандал». Но какой может быть скандал в «самостоящем» районе…

Общее неблагополучие в литературе на Кубани доведено до прямо-таки свирепства. Это сказалось в той травле Николая Зиновьева, которая здесь развернулась и которую начал Н. Ивеншев. Ну, а коль команда «фас» дана, причем не чиновниками, а писателями вроде, во всяком случае называющимися таковыми, тут же появляется рать ее исполнителей, «доброжелателей» в столь неблаговидном и постыдном деле. И вот «доброжелатели» из самых благих побуждений «исправления» поэта, по их обывательским представлениям идущего якобы «не туда», донимают его уже письмами, выбивая из творческого состояния и доставляя немало переживаний. Раньше такие письма писали в идеологический отдел крайкома партии с непременным требованием жестких мер. Теперь же, в виду того, что литература стала делом «частным», пишут поэту напрямую, без посредников.

Литераторствующий журналист из станицы Полтавской Сергей Базалук предупреждает поэта о нависшей над ним угрозе, которая кроется в том, что у поэта недостает оптимизма, что он «ничего не видит вокруг себя, только стон и только плач», а отчаяние и уныние «есть страшный грех». А потому советует поэту срочно обратиться к Библии и пойти в церковь. И это в то время, когда все творчество Николая Зиновьева пронизано христианскими воззрениями, а сам он из тех людей, кто читает Библию с юности, если не с детства. Об этом свидетельствует его замечательное стихотворение, уже ставшее романсом «Горели высокие свечи…» (см. альманах «Дом Ростовых», №1, 2006 г.). Я насчитал у Николая Зиновьева более десятка стихотворений, которые так и называются - «В храме».

Вообще умиляет это обращение вчерашних комсомольцев к христианству и Библию-то в руки взявших лишь тогда, когда стало разрешено. Но судя по всему, так и не одолевших её.

Между тем проблема эта в современном обществе не такая простая, как видится ортодоксам, посылающим поэта в церковь. Ведь человеку творческому, оставаясь верующим, как правило и не следует быть воцерковленным, ибо он неизбежно при этом впадет в фундаментализм.

Совершенно очевидно, что апелляция к христианству в травле Николая Зиновьева является лишь поводом. Главное же состоит в том, чтобы Н. Зиновьев «бросил вообще писать. На время». Ну так вообще или на время? Это ведь понятия прямо противоположные. Иными словами, чтобы поэт замолчал, чтобы заткнуть ему глотку из «заботы» о нем, дабы он не мешал графоманствовать и блудить на поприще вроде бы литературном… Вот оказывается чего хотят от поэта. Словно это в его воле. Вспомним стихи Н.Рубцова о поэзии: «Прославит нас или унизит, Но все- равно возьмет свое. И не она от нас зависит, а мы зависим от нее».

Как и следовало ожидать, на мое письмо (мы до этого состояли в переписке) Сергей Базалук ответил, что он «шокирован» тем, что я читаю «чужие письма»… Ах, какая неэтичность с моей стороны и какая щепетильность к формальной стороне дела со стороны моего респондента!.. Я же действительно читаю чужие письма». Даже как-то книжку писем выпустил «Дорогие мои… Письма из Афгана» (М., Профиздат, 1991 г.), которые мне передавали матери уцелевших и погибших «афганцев» с надеждой на их публикацию. В нашем случае ситуация несколько иная, но по сути все та же.

Значит, можно участвовать в делах неприглядных в надежде на то, что о них никто не узнает, а когда это становится известным, прибегать к формальному и ложноэтическому доводу: нехорошо-де читать чужие письма… А посылать гадкие письма поэту хорошо? Если считаешь себя литератором, находи возможность обсуждать его творчество публично, а не с ноткой угрозы предлагать ему замолчать… Ведь поэт - человек публичный и все, что происходит с ним, не может не касаться общества в целом. Тем более в такой ситуации, когда он нуждается в защите от «доброжелателей».

Так как, кроме того, что он «шокирован» чтением чужих писем Сергей Бавзалук никаких доводов в свое оправдание привести не смог, приходится об этом говорить публично. Да, это травля поэта, активизировавшаяся после того, как в Москве в Центральном Доме литераторов прошел с ошеломляющим успехом его творческий вечер. Причина ее, как и во все времена, одна и та же: зависть, как проявление мелкоты души… Почему кубанским литераторам глянется более слава Дантеса и Мартынова? - вопрос риторический, имеющий конкретную психологическую основу, во все времена единую…

Но такова природа таланта безусловного, что чем сильнее на него давят, тем он сильнее проявляется. Вот и эта травля поэта, доставившая ему немало переживаний, обернулась глубоким стихотворением «Филин». И история его создания связана теперь с именами Н. Ивеншева и С. Базалука, о чем, если конечно, устоит литература и мы уцелеем как народ, если верх не возьмут «доброжелатели», литературоведы будут помечать в примечаниях к стихам:

Я птица ночного простора,
За плачи глухие мои,
Наверно, во времени скором
Меня заклюют соловьи.

Они станут вашим кумиром,
Я ж буду забыт, словно тать.
Но плачи глухие над миром
Все будут летать и летать.

Вы их не поймаете в сети
Веселого сна своего,
И как вам не хочется, с этим
Поделать нельзя ничего.

Остается лишь посочувствовать «литературной общественности» Кубани: на литературном безлюдье края появился поэт общероссийского масштаба. По ее «общественности» логике надо срочно что-то делать, предпринимать меры. Вот мы и видим эти «меры» во всей их неприглядности, постыдности и безобразии…