«Соленая Подкова»

«А он, как и был, остается поэтом…»

Содержание материала

Взволнованный я отошел под сень старых кустов желтой акации, еще помнившей Блока. И тут ко мне подошел поэт Николай Тарасов и сказал, что Павел Григорьевич хочет познакомиться со мной. От волнения я не сразу пришел в себя и тогда он через какое-то время напомнил мне, что Павел Григорьевич меня ждет.

Павел Григорьевич Антокольский сидел под кустом желтой акации. Его постоянно осаждали читатели - о чем-то спрашивали, просили автографы. И он аккуратно расписывался на подаваемых ему книгах. Наконец, он, изнемогая, произнес: «Все не могу, устал…»

Его маленькая, старческая фигурка так не вязалась с той кипучей энергией и даже буйством, исходящим от него во время чтения стихов. А его массивный с замысловатой резьбой темно-коричневый посох, непременная трубка вместо сигареты и сероватый берет выдавали в нем человека какой-то непостижимой для меня эпохи.

Большие на выкате глаза. Прямой взгляд, под которым, казалось, невозможно было не стушеваться, упирался в собеседника испытующе.

- А, это вы, молодой человек, читали сейчас стихи? Присаживайтесь. Что расскажете мне о себе?

- Да что рассказывать, - ответил я смущенно. - Зная, что вы будете здесь, я взял с собой вашу книжку, чтобы вы оставили мне автограф.

И протянул ему книжку «Время» издательства «Современник», как мне казалось замечательную и даже роскошную книжку в дерматиновом серо-зеленоватом, болотном переплете, с приложением маленькой голубой пластинки с записью голоса поэта. Павел Григорьевич со стариковской старательностью надписал книгу. Потом уже, возвращаясь автобусом из Тараканова в Солнечногорск, я прочитал его надпись: «Петру Ивановичу Ткаченко, читавшему свои прекрасные стихи, посвященные А.Блоку. 3 августа 1975 г. П.Антокольский». Я был, конечно же, окрылен столь лестным отзывом патриарха современной русской поэзии.

А пока Павел Григорьевич как-то хитро, еле приметно улыбнувшись и наклонившись ко мне, сказал:

- Я вам скажу по секрету, чтобы никто не слышал. Одно я…о мне вырезали в войну немцы, а другое - издатели этой книги… Потом пыхтя трубкой, как бы хотел еще что-то добавить, уточняя столь необычное сообщение, но так ничего и не сказал, видимо, решив, что мне и так все понятно. Но я так до сих пор и не знаю степень иносказательности и образности этих слов…

Павел Григорьевич сказал, чтобы я прислал ему подборку стихотворений и пригласил меня на дачу в Пахру. Теперь спустя тридцать лет, вспоминая ту давнюю встречу и нашу короткую дружбу с Павлом Григорьевичем, я благодарю Бога за то, что он послал ее мне, так как не будь ее, неизвестно как бы сложилась моя судьба. И теперь запоздало точно знаю, что все свершается по какой-то трудноуловимой предопределенности, все находится в руце Божией. И то, что доставляло столько переживаний и терзаний, что казалось трагедией, - тоже было необходимо, ибо и испытания посылаются нам для вразумления. Но так непросто было постичь это в молодости, когда самонадеянный разум не давал возможности прислушаться к душе.

В этот год, пройдя творческий конкурс и главное, - получив наконец-то разрешение на поступление в гражданский вуз, я готовился к вступительным экзаменам в Литературный институт.

Я послал Павлу Григорьевичу подборку стихотворений и вскоре получил от него письмо:

«Дорогой Петр. Только вчера вернулся я в Москву и нашел Ваш конверт в почтовом ящике. Прочел все стихи Ваши подряд, - может быть, и не слишком иногда внимательно, не достаточно вникая в суть дела. Однако общим впечатлением могу уже поделиться с Вами.

В целом оно (впечатление) благоприятное. Вы действительно ищете свою дорогу, поиск Ваш в правильном направлении, у вас есть, что сказать людям, - есть нечто принадлежащее Вам лично. Значит, надо продолжать и добиваться правды на нашей неустроенной планете. Это главное.

Лучшие из стихов как раз те, что Вы читали у меня.

И далее Павел Григорьевич на четырех страницах подробно разбирал мои стихи. Перечитывая теперь его письмо, чувствую какую-то неловкость. Я и сам уже забыл эти свои стихотворные опыты… А тогда с неосторожностью, свойственной молодости, доставлял хлопоты ими старику, который находился не в лучшем своем физическом и душевном состоянии. И хотя я читал его поэму, посвященную памяти Зои Бажовой, только побывав у него на даче в Пахре, и поговорив с ним более обстоятельно, осознал, что он все еще находится под впечатлением смерти жены…

Далее в своем первом отклике на мои стихи он писал:

Перехожу к очень важному циклу о сержанте Панченкове и его гибели (Сержант Панченков похоронен в братской могиле воинов, павших в Великую Отечественную войну при защите города Солнечногорска. Мне попалась на глаза его предсмертная записка, что не могло не вызвать стихотворного отклика - П. Т.) Конечно, Вы затронули здесь весьма чувствительную струну, и многие на нее откликнутся. Цикл из четырех стихотворений. Первое стихотворение - очень хорошо, ни одного слова в нем нельзя трогать. Второе - хуже. Очень неловко, да и не ясно: «И вот уже больше сражаешься, Чем я только просто живу».

Как переделать, поищите сами. В третьем стихотворении - отлично. Но увы, это всего четыре первых строки. Дальше идет водянистая, необязательная проза. Но в четверостишии «Так бессильны и безмолвны речи…» - Снова брезжит правда чувства. Наконец четвертое стихотворение просто отличное! Но опять же: «Огромное небо на кончиках наших штыков…» Какая чушь. Нельзя ли обойтись без штыков?.. Дальше совсем неплохое стихотворение о военных фотографиях, о доме, где они висят. Но - «перевидевший» - это неграмотно. Надо «перевидавший». Очень неплохо посвящение редактору боевого листка. В чем-то, может быть, и стоит его уплотнить, укрепить его словесный каркас, но и так сейчас хорошо.

Дальше идут стихи интересные по задумкам, ясные по мысли и безусловно у них есть право существовать. Дальше идут уже просто средние стихи, написанные и переписанные многими задолго до Вас - да, за исключением самого последнего:

Я землю не покину,
Я вместе с ней кружусь…

Оно совершенно замечательно и действительно заключает всю подборку.

Вот, милый друг, все, что могу сказать Вам на первых порах. Сообщите что делать с этой подборкой. Не попробовать ли показать ее в редакциях журналов? Чем черт не шутит, а?

Пишите.

Ваш П.Антокольский.

26 августа 1975 г.»

На следующей подборке стихотворений Павел Григорьевич сделал приписку:

«Дорогой Петр Иванович! Я осмелился на некоторую маленькую правку в присланных Вами стихах. Они, в общем, по-прежнему нравятся мне. Но иногда хромают. Очень рад, что Пименов согласился дать Вам возможность продолжать экзамены и посещать семинар. Только Вы берите руководителя по душе. Пишите. П.Антокольский.

5 сентября 1975 г.»

Дело в том, что на первом же экзамене я поступил опрометчиво. Желая блеснуть познаниями и оригинальностью, я наделал в сочинении грамматических ошибок и экзамен провалил. Для меня это было тем более обидным, что добивался разрешения на поступление в Литинститут с таким трудом.

Конечно, я позвонил Павлу Григорьевичу и поделился своей печалью. Он пообещал поговорить с ректором Владимиром Федоровичем Пименовым. И действительно позвонил, наговорил ему много добрых слов. В этом я убедился при встрече с Владимиром Федоровичем, который разрешил мне посещать лекции и творческие семинары в течение года. Но для меня, обремененного службой, имея в подчинении мотострелковую роту, это оказалось невозможным.