Настало время помянуть последних писателей России, писателей советского периода истории. Это было удивительное племя людей, подобное которому нескоро выработает Россия, если выработает вообще… То, что они остаются пока последними писателями не столь очевидно. Потому и следует их помянуть, что их отгоревшие судьбы имеют самое прямое отношение к нашему нынешнему положению и состоянию.

Почему писатели последние? Потому что духовные и социальные катаклизмы нашего времени, новая, на сей раз «демократическая» революция, что не изменяет ее разрушительной сути, известной со времен библейских, требовала от людей пишущих разрешения целого ряда неотступных проблем. Прежде всего - пересмотра своего творческого хозяйства, новой организации литературы, отстаивания права литературы, культуры на свое существование, крепко помня завет А.Блока из его статьи «О назначении поэта»: «Никаких особых искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так».

Наконец, требовалось перечитать русскую классику, толкование которой, во многой мере, оказалось в идеологическом плену. Предстояла огромная интеллектуальная работа, которая не была осознана и заявлена как духовная и культурная задача. Между тем, только разрешив ее, можно было продолжать русскую литературную традицию.

Может ли сегодня считаться в полной мере писателем человек пишущий, выпускающий книгу тиражом в считанные сотни экземпляров и раздаривающий ее друзьям? Нет, конечно. А то, что выходит тиражами в сотни тысяч экземпляров и проходит по рангу «коммерческой литературы», литературой не является. Глобализация - несколько припудренный вариант мировой революции - продолжает насаждаться в России с таким же остервенением, как в свое время коммунизм.

Сколько было пролито лукавых слез о свободе творчества и цензуре. И вот изменилась форма цензуры - вместо идеологической стала финансовой, которую перепрыгнуть намного сложнее. Литература оказалась изъятой из общественного сознания, а «вакансия поэта» упразднена. Все, творческая жизнь в стране пресеклась. Писатель оказался отлученным от читателя. И что же? Никаких особенных возмущений и попыток поправить положение не обнаруживается. Масштаб бедствия просто не осознается. Но ведь открытая цензура намного честнее такого потаенного подавления творчества. Если на этом трагическом фоне слышны ликования, что теперь все писать «можно», то, это ни о чем не свидетельствует, кроме как об окончательном вырождении писательства вообще.

Первые мои встречи с писателями начались в Блоковском Шахматове. После окончания Владикавказского высшего общевойскового командного училища в 1971 году я был направлен к первому месту своей офицерской службы в Подмосковье. Точнее не так. В Северной Осетии я уже выступал со стихами, и после окончания училища хотел попасть в Москву, так как знал, что рано или поздно буду учиться в Литературном институте. На мое счастье из нашего выпуска были направления в Подмосковье, и я, как окончивший училище с отличием, имел право выбора. Так я попал в Солнечногорск на высшие офицерские курсы «Выстрел», в Блоковские места - эдаким литераторствующим лейтенантом, командиром мотострелкового взвода.

В это время благодаря настойчивости и бесконечным хлопотам Станислава Лесневского в Блоковском Шахматове стали проводиться ежегодные праздники поэзии. И мне как участнику районного литературного объединения поручалось выступать на них от имени местных литераторов.

Было удачно выбрано время проведения праздников - первое воскресенье августа, - когда чарующая подмосковная осень только начинала разыгрываться во всей своей красе. Первая желтизна кленов и берез, красные кисти рябин, тут и там алеющие по перелескам…

Некоторую особенность праздникам придавало то, что местные власти не особенно хотели их проводить, то ли считая Блока недостаточно советским, то ли избегая всяких хлопот. Видимо, по этим причинам долгие годы оставался не восстановленным и шахматовский дом поэта. Это придавало нашим поэтическим встречам некоторую катакомбность, что, как понятно, совсем не то, если бы они всеми приветствовались.

Постепенно складывалась традиция проведения этих праздников. Многие писатели приезжали сюда. Но со временем определилось устойчивое ядро их завсегдатаев: Павел Антокольский, Лидия Лебединская, Владимир Соколов, Владимир Солоухин, написавший потом публицистическую повесть «Большое Шахматово», Станислав Куняев, Михаил Львов, Маргарита Алигер, Марк Соболь; позже - Валентин Сорокин, Юрий Кузнецов, Анатолий Парпара.

С волнением и трепетом каждый год ожидал я этого праздника, собиравшего множество людей. На возлюбленной поляне у Блоковского валуна, то есть святого камня, перевезенного сюда из деревни Осинки Станиславом Лесневским, начиналось действо. Запомнился Павел Григорьевич Антокольский. Ступая на поляну, он вскидывал руку с темным витым деревянным посохом и громко говорил своим хрипловатым, прокуренным голосом:

- Здравствуй, Александр Блок!

В этом его жесте не было никакой театральности. Это было так убедительно и естественно, что мы с каким-то сладким испугом осматривались по сторонам: а вдруг действительно он появится? Разумом понимали, что этого быть не может, но возникавшее в душе ожидание чего-то невероятного и невозможного оставалось в ней, видимо, уже навсегда…

Между тем, моя мечта поступить в Литературный институт оказалась труднодостижимой. Разрешение офицерам для поступления в гражданский вуз мог дать только командующий военным округом. Никакие мои доводы о том, что это необычный вуз, что я прошел творческий конкурс, не могли изменить положения. Из округа приходила бесстрастная бумажка о том, что согласно такому и такому-то положению офицерам учиться в гражданском вузе запрещено. И тогда я пошел на прием к начальнику курсов «Выстрел» дважды Герою Советского Союза, генерал-полковнику Давиду Абрамовичу Драгунскому. Он сам был человеком пишущим, автором книги военных мемуаров «Годы в броне». Выслушав меня, он тут же подписал бумагу. Я так до сих пор и не знаю, имел ли он право ее подписывать или нет…

Очередной Блоковский праздник поэзии 3 августа 1975 года проходил не в Шахматове, а в селе Тараканово. Накануне прошел дождь, а в Шахматово тогда еще не было хорошей дороги. В ста метрах от полуразрушенной церкви Михаила Архангела, в которой в 1903 году венчался Александр Блок с Любовью Менделеевой, была установлена платформа, большой портрет поэта в цветах. На этот раз были Павел Антокольский, Михаил Львов, Лидия Лебединская, Николай Тарасов. Зная, что Павел Григорьевич будет обязательно, я захватил только что вышедшую в издательстве «Современник» его книгу стихотворений и поэм «Время».

В Шахматово я приезжал не только на праздники, но при всяком удобном случае, в выходные. Бродил по окрестным деревням, встречался с людьми, которые хоть что-то еще могли рассказать. Из этих блужданий по блоковским тропинкам так или иначе рождались стихотворные отклики.

Я соотносил строки поэта с тем, что встречал на местности, и это было совсем не то, если бы я постигал его только по книгам. С каким волнением и трепетом я пробирался по высокой крапиве на месте еще не восстановленного дома, пытаясь хоть что-то найти в подтверждение когда-то шумевшей здесь жизни.

И старый дом, и в мезонине
Венецианское окон.
Цвет стекол - красный, желтый, синий,
Как будто так и быть должно.

И приходил в неописуемый восторг, когда находил в траве эти самые стекла… Они и до сих пор мерцают у меня в книжном шкафу… Со временем в душе моей сложилось стойкое ощущение: Блок для меня как бы существовал в реальности - то ли только покинувший Шахматово, то ли где-то возвращающийся в него и только потому не видимый. Все это пригодилось потом для дипломной работы в Литературном институте «При свете мифа (о фольклоризме Александра Блока)». Но это было потом.

Теперь уже не припомню, когда и как впервые встретился с его стихами, почему он более других поэтов притягивал меня, но и до сих пор уверен в том, что Александр Блок был и остается поэтом, на котором поверяются эстетические пристрастия людей и их мировоззренческая ориентация. И это подтвердилось в наши дни новой теперь уже «демократической» революционности. С недоумением и досадой я обнаруживал в среде литераторов патриотических его непонимание: мол да, поэт сильный и можно сказать гениальный, но… но чего-то, вроде бы не в пример им, недопонимавший. Словом, не «наш»… Как, скажем, в стихах Ст.Куняева: «Напророчил пожар мировой…», за что, мол, и наказан забвением...

С другой стороны - либеральничавшие литераторы чуть ли не последними словами поносили поэта за «Скифы». Словом, поэт как был, так и остался недоступен бедному одностороннему взгляду на мир.

На очередном празднике я прочитал стихотворение, которое, может быть, только тем и было примечательно, что соотносилось с конкретным местом, с людьми, здесь собравшимися, то есть было к месту и ко времени:

Все это было так давно,
Как говорится, в лету кануло.
Но все ж осталось здесь село
С названьем чудным - Тараканово.

Заканчивалось стихотворение так.

А все вокруг, как и тогда,
Такой же день, такое ж лето,
Но, как на исповедь сюда
Приходят старые поэты.