«Соленая Подкова»

Ольгинский кордон

Содержание материала

Иван Агапьевич Шереметьев после революционной катастрофы пришел на Ольгинский кордон первым, когда тропа сюда заросла бурьяном невежества и варварства, когда затерялась даже сама могила героев. Пришел еле угадывая эту тропу… Критика его не только не баловала, но что называется, разносила каждую его книгу. И причина этого была не столько в уровне исторической подготовленности автора, сколько в том, что он посмел обратиться к давней российской истории в те годы, когда это считалось крамольным… Газета «Большевик» в номере от 17 декабря 1940 года писала о его очерке «Набег»: «Автор не сумел разрешить поставленную перед ним задачу, т.е. в результате его работы получилось не литературно-художественное произведение, а скорее вольная хроникальная запись». Но автор и не называл это свое произведение художественным, но очерком… Повесть «Ольгинский кордон», несмотря на то, что в стилевом отношении она довольно совершенна, была встречена еще более резко. Газета «Советская Кубань» в номере от 5 марта 1957 года, упрекая автора в том, что он слишком уж смягчил завоевательную политику самодержавия на Кавказе, поставила издательству в вину вообще издание этой книги. В общем, критика прямо-таки с оргвыводами…

Конечно, миропонимание И.Шереметьева страдало классовой фетишизацией, с помощью которой он, как универсальной отмычкой, «разрешал» все проблемы, в том числе и межнациональных отношений на Северном Кавказе. В то время как тот же «пролетарский интернационализм», выдвигаемый в качестве основной закономерности международной жизни - есть неслыханный, ловко сокрытый обман, ни к чему кроме хаоса в обществе и неисчислимым жертвам не приводящий. Сводится он и в повести нашего автора к тому, что народы, мол, сами могут договориться обо всем без участия «начальства» с той и другой стороны. Но ведь каждый народ и каждая страна не могут существовать без своей внутренней государственной национальной иерархии, нарушение которой, под каким бы то ни было предлогом, даже вроде бы самым «гуманистическим», приводит к большим бедам. Прогресс народный и социальный этого не требует, ибо всякий радикализм оборачивается варварством и человеческим падением. Наш железный век, казалось, уже должен был убедить нас в этом.

Правда, И.Шереметьев почти избежал «традиционного», до предела упрощенного и по сути неверного осуждения «царизма» в его политике на Кавказе, хотя именно этого требовали от него критики от идеологии.

Журналисты настойчиво склоняли его писать о «современности», писатели наставляли быть верным марксизму-ленинизму, выискивая в его писаниях идеологические изъяны. Именно идеологические изъяны, а не художественное несовершенство. И в этом упрекали участника штурма Перекопа…

Примечательно, что не все писатели находили в его произведениях эти самые идеологические изъяны. Скажем, В.Монастырев и Г.Степанов вполне доброжелательно отзывались о его «Ольгинском кордоне». Но, скажем, В.Бакалдин, Г.Соколов и Б.Тумасов не могли простить ему идеологические «просчеты».

Приведу образчики такого странного «литературного» анализа произведений И.Шереметьева писателями, излагавшиеся в рецензиях на его рукописи. Тем более, что это внутренние рецензии, решавшие судьбу рукописей, но городу и миру остававшиеся до сих пор неведомыми. Б.Тумасов, доцент, кандидат исторических наук: «Он находится под глубоким влиянием дореволюционных буржуазных историков - Фелицына, Щербины, Короленко и др. Задача же писателя-историка рассматривать прошлое с марксистско-ленинских позиций, с точки зрения сегодняшнего дня… Он не освободился из плена буржуазных историков и поэтому в романе его на стороне колонизаторов… 28 февраля 1966 г.». То есть автор упрекается в том, что отходит от той идеологии, согласно которой он должен был поддержать кого угодно, но только не свое правительство, свою армию, свой народ. В.Бакалдин: «Он не рассчитал своих сил и не смог исторически объективно, с марксистско-ленинских позиций дать оценку событиям того времени. И.Шереметьев как бы начисто забывает о том, что война-то все-таки со стороны царизма была захватнической, что Российская империя, по известному определению В.И.Ленина, тюрьма народов». То есть самодеятельный автор упрекается в том, что не следует той идеологии, согласно которой у человека нет родины, а есть только «империя» и «тюрьма народов». Печальнее всего то, что так поучал людей писатель, во всяком случае человек, считавший себя таковым…

Странная, конечно, аргументация. Когда-то назвали страну «тюрьмой народов» и разрушили ее ценой миллионов жизней своих сограждан.. Теперь, по лукавой подсказке «прогрессивных» американцев назвали свою Родину «империей зла» и опять разрушили ее ценой уже сотен тысяч сограждан. А всякое проявление любви к родине подавлялось как опасная крамола с помощью таких вот писателей от идеологии…

Еще раз подчеркну, что рукописи И.Шереметьева были, конечно же, несовершенны в художественном отношении. Но отвергались-то они в основном не из-за этого, а по причине идеологических «изъянов»…

Мне хочется понять логику этих «бойцов идеологического фронта» от литературы. Не унизить кого-то или выставить в невыгодном свете я намерен. Об этом ли речь теперь может идти, когда жизнь прошла в этой идеологической борьбе на поприще литературном. Если они принадлежат к другим народам - это хоть понятно, но если они русские, россияне и всю жизнь помогали интернациональной власти смирять собственный народ… Это, конечно, феномен, который тоже можно понять, он не столь сложен. Но тогда его следует называть своим собственным именем. И уж писателем такой социальный феномен никак не может называться…

Тут можно сослаться на то, что, мол, таков был этикет времени. Но ведь далеко не все писатели апеллировали к идеям, как к первому и последнему, убийственному аргументу, не предполагающему возражений, ибо всякий возражающий - уже враг по определению. Осознавали ли они, в какую непоправимую идеологическую историю попали, которая сожгла и их природное дарование и ничего кроме вреда не принесла народу, служением которому они любили кичиться. Люди, всю жизнь считавшие себя писателями, не удосужились подумать о духовной природе человека, для них человек остался не более чем, говоря словами Н.Гоголя, материальной скотиной…

И.Шереметьев долгие годы - более двадцати пяти лет настойчиво и кропотливо писал один роман - «Ольгинский кордон». Вышедшая книга - только малая часть его эпопеи не только о трагедии Ольгинского кордона, но о Кавказской войне вообще. Для нас он интересен и примечателен не собственно художественной ценностью его текстов, но направлением мысли, тем, что, видимо, и сам того не осознавая, явил своей судьбой путь освобождения от идеологической неволи и путь этот оказался единственно возможным. «Освобождение» же путем новых революций, путем директивной отмены «коммунистической» идеологии и свирепого насаждения «демократической» - не есть избавление, а наоборот продление этой неволи, правда, по-иному теперь названной… Откуда же придет благополучие нашего государственного и народного бытия, благополучие частной жизни при таком мировоззренческом оснащении, при таком осмыслении происходящего, когда все стороны народной жизни, всякое свершение и проявление духа вызывают не гордость народом и предками своими, а воспринимается не иначе, как некое досадное недоразумение… Поразительно то, с каким единодушием дореволюционные историки признавали за героями Ольгинского кордона проявление человеческого духа, с такой же настойчивостью авторы нашего времени в подвиге их увидели лишь некое недоразумение…

Даже в книге А.Федорченко «Лукъяненко» («Краснодарское книжное издательство», 1990 г.) о знаменитом селекционере причины трагедии в пересказе одного из персонажей увидены в пьянке и недомыслии: «На именины жинки того Тиховского-полковника собрались, говорят, почти все офицеры и казаков много с других кордонов. Человек с двести. За Кубанью-то пронюхали о таком деле от своих же, от кунаков, от кого ж еще? Ждут. Когда казаки развеселились путем, переправились через Кубань и набросились на крепость. Да взять ее не так-то просто было. Наши стали отбиваться. Пушка им здорово помогла.

И тут горцы, говорят, пошли на хитрость. Сделали вид, что отступают, а Тиховский, как сильно пьяный, приказал открыть ворота и выкатить пушку. Стали палить вдогонку. А горцы возьми да и поверни внезапно назад… Отрезали пушку от ворот. Вот тогда и порубили всех казаков как капусту».

Примечательно, что никаких фактов для уничижения Тиховского и его сподвижников нет, как и нет никаких оснований для сомнения в их жертвенности и в совершенном ими подвиге. И все попытки принизить героев строятся на известных психо-идеологических представлениях: если полковник, то обязательно «царский», если «царский», то уж точно - сатрап…

На все это можно разве только привести слова Л.Толстого на чтение истории Соловьева: «Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий свершилась история России… Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство?»

Молчит над Кубанью среди полей каменный крест на могиле героев. Неизменен во времени их подвиг. И только люди, приходящие сюда в поколениях восхищаются ими или уничижают их, в зависимости от того, во что они уверовали и как живут.

Так что же такое Ольгинский кордон -= географическая точка на карте, укрепление, некогда игравшее важное военное значение, место исторического события почти двухсотлетней давности?.. Если только географическая точка на карте, то уже столь незначительная, что и вообще трудноопределимая… Если только место исторического события, то почему мы к нему возвращаемся, словно от этого события, занявшего свое положенное место в истории зависит и нечто в дне сегодняшнем… И на всем - не то что мистический отсвет, но какая-то многозначность и притягательность…

В этом смысле каждый из нас находится теперь неотступно на этом своем, уже незримом Ольгинском кордоне, принимая, говоря словами А.Блока, «сумрак неминучий иль ясность божьего лица»…

Мне немногое удалось узнать об И.А.Шереметьеве. Жил он в станице Васюринской. У него - два сына, с которыми он был, по всей видимости, в трудных отношениях. Дочь Елена умерла в молодости, оставив на его попечении внука. Последние дни свои он провел в Усть-Лабинском доме ветеранов и инвалидов, в стардоме… Там же в Усть-Лабинске был похоронен. Могила его значится под № 333.

Новые хозяева его хаты в станице Васюринской, как мне рассказали станичники, сдали аж шестьсот килограмм макулатуры - архив историка и краеведа, сдали как хлам, мешающий им жить… Этих несчастных людей можно было разве только пожалеть в их невежестве, но как часто приходится встречаться с подобным пренебрежением к тому, что надо хранить и приумножать. Как часто после ухода из жизни того или иного замечательного человека, на коих столь щедра Кубань, их наследие, итог многолетних трудов оказывается пущенным, что называется по ветру. Разве у нас нет тех, коим по роду деятельности определено все это отслеживать…

А по станице пошли рукописные книги Ивана Шереметьева в единственном экземпляре, с интересом читаемые станичниками и спустя годы после его смерти…