Запоздалый рассказ

Я слышал о ней давно, с раннего детства. Иногда в разговорах взрослых всплывали глухие воспоминания о ней, являлось ее таинственное имя -Таисия. Все казалось будничным и до предела ясным, несмотря на необычность и трагичность происходившего.

В конце февраля 1943 года немцы под натиском наших войск оставляли кубанскую станицу Старонижестеблиевскую. Распутица была столь сильной, что вся дорога на станицу Красноармейскую (Полтавскую) была запружена завязшими в смолянистой грязи немецкими машинами с награбленным добром. Казалось, сама земля сопротивлялась и поглощала в себе непрошеных гостей. Все трудоспособное население станицы было брошено немцами на расчистку дороги. Вокруг этих машин шастали, отгоняемые охранниками, голодные станичные мальчишки, надеясь хоть чем-то поживиться. В этих работах по расчистке дороги участвовала и моя мама, тогда еще молоденькая девушка Поля Гарькуша…

Однажды, как говорила молва, девушки Тая Троян и Галя Степура, возвращаясь с этих работ, якобы что-то взяли из немецкой машины. Дальше говорили почему-то только о Тае, хотя девушки были вдвоем. Видимо, она была зачинщицей. Немцы дознались о похищении, забрали девушек, вывезли их за станицу, на ферму, и там жестоко замучив, сожгли…

Слушая эти рассказы, я уже тогда удивлялся тому, что мученическая смерть девушек как бы оправдывалась станичниками: мол украли что-то там, вот и поплатились за это. Ничего героического, мол, в их гибели не было…

Но если голодные дети что-то и взяли из этих, застрявших в грязи машин, то взяли из того, что вывозилось с Кубани, что было награблено захватчиками. Как же тут можно было говорить о нравственности? Ведь эти военного времени дети никогда, за всю свою короткую жизнь не ели досыта. Родились они в хаосе гражданской войны, потом были коллективизация и расказачивание, высылка людей на Урал, потом страшный голод тридцать третьего года, в котором они далеко не все уцелели, потом началась война… Если изголодавшиеся дети что-то и взяли из немецких машин, это было уже не воровством, а протестом…

В этих рассказах о Тае меня смущало то странное ощущение, которое можно было бы назвать провинциализмом. Сводилось оно к тому расхожему представлению, что здесь, в родной станице ничего настоящего никогда быть не может и все значимое происходит только где-то далеко, но только не на родной земле. Ну какие, мол, у нас тут могли быть партизаны? Ушли люди в горы, угнали с собой скот, который поели, там отсиживаясь, а потом, когда немцы ушли, спустились с гор победителями. Вот и все партизаны… А девушки погибли чуть ли не по своей глупости. А то, что свершила Тая, смертью своей, оказалось почему-то не замеченным. Но коли не замечено главное, это и вызывало обывательские пересуды незаслуженные и оскорбительные. И мне было нестерпимо больно и за партизан и за погибших девушек. Ведь самой смертью своей Тая и ее подруга уже оправданы вне зависимости от того, свершили ли они что-то героическое или нет.

Эта боль долго таилась в душе безответной. Но поскольку всякая мысль и всякое чувство, запавшие в сознание и душу, имеют свое развитие, так и эта боль через многие годы неожиданно для меня самого проснулась. То ли для этого не хватало до поры веского повода, то ли что-то переменилось в жизни и уяснилось, что с неправдой жить далее невозможно, что не могут и далее оставаться поругаемы безвинные души, подвиг совершившие Тая Троян и Галя Степура.

Впервые о гибели девушек Таи Троян и Гали Степуры рассказал в районной газете местный журналист, их одноклассник, по странному стечению обстоятельств тоже Троян - Антон Карпович - тридцать пять лет назад. Он хорошо знал девушек, знал обстоятельства их гибели. И все же то, что он о них написал, было неправдой, вызывало иронию, а не сострадание станичников. Присочинил, как он сам сознался мне через тридцать пять лет…

В этом его сочинительстве не было злого умысла. Скорее это было продиктовано теми нравами, которые тогда преобладали. Воспитанный в трудное советское время, он, как видно, не обладал тем духовным стоицизмом, который позволил бы ему добраться до истины. Ведь истиной почиталось то, что соответствовало той или иной установке. И далеко не каждый находил в себе силы эту установку преодолеть. Он не преодолел. И его можно если не извинить, то понять.

Согласно же этой установке героическое понималось не иначе как прямое боевое действие, а безвинная гибель считалась напрасной. А потому журналисту казалось, что присочиняя Тае партизанство, прятание оружия, порчу вражеской техники, он тем самым оправдывает ее гибель, возвышает ее, придает ей героический облик в целях разумеется воспитательных, в назидание и поучение новым поколениям. Самое удивительное состояло в том, что он до такой степени был в плену этих представлений, что не заметил того, что Тая действительно совершила подвиг и ничего присочинять не следовало, так как это искажало ее подвиг и на долгие годы гасило память о ней, ибо неправды во благо не бывает…

Традиционного рассказа о героизме девушки в годы войны, увы, не получается. Все в нашей истории и судьбе так хитроумно закручено, что надо разбираться не столько в самих событиях, никакой тайны не представляющих, сколько в самосознании, в представлениях, которые и привели к тому, что светлые имена погибших девушек оказались забытыми. Как же так, с досадой думалось мне, прошло уже более шестидесяти лет и не нашлось человека, который защитил бы их. И от кого? Ладно бы уж только от насильников иноземных, но ведь и от своих, вроде бы пекущихся о них. Какая-то чертовщина получается.

Но вот спустя более шестидесяти лет, когда, казалось, уже никто не принуждал к неправде, другой местный журналист, даже считающий себя писателем, Николай Ивеншев, снова пишет неправду о безответной Тае Троян.

Дело в том, что в условиях всеобщего падения культуры в районах стали выпускать свои самодеятельные книги. Изготовленные на скорую руку, но красочно оформленные, отчего они не становились лучше, то есть правдивее. Выпустила такую книгу и администрация Красноармейского района - «Самостоянье». Какие там редакторы и рецензенты; что автор сляпал спешно, то и запущено в типографию, чтобы к юбилею первых станиц поспело. Невольно думалось: какой бес толкал его под руку, почему он, незадачливый, продолжил дело, начатое захватчиками, убивая теперь память о девушках?.. Ведь сказано: не бойтесь, убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне…

Оказывается, для нового уничижения погибших девушек были свои «причины». Человек, о них написавший, почитался писателем, о чем и документик соответствующий имел, но был человеком довольно странным. О, это так хорошо знакомое на Руси племя нигилистов и циников! Как следствия духовной растерянности и интеллектуальной немощи. Каким-то, только им свойственным чутьем, они улавливают все лишь самое экстравагантное, из ряда вон выходящее, выбивающееся из традиции и нормы, представляющее собой исключение, а не правило. Истина их нисколько не интересует, да в глубине души они убеждены, что ее нет на свете, а те, кто ее проповедует, просто притворяется… Их напрасно обличать, увещевать и убеждать. Ко всему они глухи, оставаясь верными своим случайным верованиям. Не трясите их за плечи, не кричите им в уши прописные истины, на которых стоит мир человеческий, они все равно посмотрят на вас как на недоумков, чего-то в этой жизни непонимающих. Тут и таится природа того российского самоедства, которое уже давно опустошает души несчастных, терзает и изъедает народное тело, как раковая опухоль. Они не подозревают, что причина их несчастий таится в них самих. Причины они видят в мире внешнем, который они и дерзают постоянно переделывать.

Удивительно и то, что во время сочинительства этой неправды о Тае журналист приехал ко мне в станицу, вроде бы для консультации. И я естественно направил его к людям, знавшим Таю, к ее сестрам Зое Романовне и Валентине Романовне, проживающим в станице, уже стареньким, но все еще негодующим, что об их сестре во все послевоенные годы пишется неправда. Приехал без всякого удивления тем, что я, живущий в Москве, знаю о ее сестрах, а он, вроде бы местный, этого не знает… Ну да ладно уж. Но сестер Таи он так и не посетил, а отправился сочинять свою брехню. Тая его не особенно интересовала, его интересовала книга, которую надо было делать быстро, не особенно заботясь о том, что и как будет в ней написано… Такие вот проросли на кубанской земле, как бурьян на заброшенных полях, «писатели»…

Итак, по Ивеншеву, Тая - партизанка и подпольщица, курочащая лопатой застрявшую в грязи вражескую технику. Принимает от друга на хранение и прячет пистолеты. И тут нагрянули с обыском немцы и полицаи. Что делать? Конечно, по всем канонам детективного жанра, пистолеты опускаются в ведро с молоком и в миски с тюрей. Ничего не нашедший полицай, возжелал испить молока. И тогда - вот она главная интрига - Тая озабочена тем, как налить ему в чашку молока, чтобы не звякнули в ведре пистолеты… Видимо, здесь должны замереть в сострадании к ней наши сердца. Но они не замирают, так как ничего подобного не было.

И все же немцы почему-то забирают Таю, так старательно исполнившую все хитрости конспирации. А потом - и ее подругу Галю, которая почему-то настойчиво называется Милей, словно этого нельзя было уточнить у сестер… Сестер же в этих писаниях более всего возмутило это ведро молока.

- Боже мой, - говорит мне Зоя Романовна, - да немцы у нас все выгребли, а молока этого мы годами не видели…

На самом деле Тая и Галя, возвращаясь с работ по расчистке дороги и увидев легковую машину, взяли из нее какие-то документы, папки с картами и планами и принесли все это домой.