Где нет жизни, там не может
быть художества.
Н.Страхов

Каждая эпоха, каждый исторический период, какими бы невнятными и запутанными для современников они не были, в конце концов, находили свое выражение в слове, находили свое название, свое имя, определяющее и оправдывающее значение и смысл происходящего. И уже само это имя было верным признаком того, что обозначаемое им явление действительно существует. Ведь по законам человеческого бытия в начале было Слово…

Совсем не то мы ощущаем и переживаем теперь. Нет пока слова, нет понятия для обозначения происходящего. Во всяком случае, в общественном сознании. Вполне возможно, что имя происходящему есть, но оно столь неприглядно, что общественное сознание не принимает его в качестве такового. Не назовешь же его, в самом деле, временем реформ, если они продолжаются бесконечно, и плана их никто никогда не видел. И уж тем более не назовешь временем демократии, если уже сами приверженцы этого специфического умонастроения сознались в его ложности, во всяком случае, в российском варианте, и в том, что «курс реформ» обернулся национальной катастрофой… Какое странное положение: нет слова, нет названия происходящему. Поистине, говоря словами Ф.Тютчева, «настало время неземное», когда «ложь превратилася в булат каким-то Божьим попущением».

Бывало ли нечто подобное ранее? Конечно, бывало. Всегда бывает, во все времена человеческого бытия: «Слово отступило от меня» (Книга пророка Даниила, 2,5 ). В том числе и во времена последние. Вспомним И.Бунина, столь трагически переживавшего «распад, разрушение слова, его сокровенного смысла, звука и веса». Но такое происходило в «окаянные дни», когда людей охватывало «повальное сумасшествие» и когда, как горько выразился писатель, в человеке просыпалась обезьяна… Известно и то, в силу каких обстоятельств человек попадает в такое апокалиптическое, эсхатологическое состояние. А это именно апокалиптическое состояние, которое не является, как часто думают, лишь достоянием времен библейских, но - состоянием, которое сопровождает человека во всю его историю. И наступает оно тогда, когда нарушается закон естественности, когда люди отступают от себя, от своей духовной природы: «И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Евангелие от Матфея 21-12). Почему это происходит - иной и самостоятельный аспект.

Потребность отыскать первопричину всего сущего, вложена в сознание и в душу человека. При этом так не просто поверить в то, что «только одна бессознательная деятельность приносит плоды» (Л.Толстой). Не безумная, а бессознательная, то есть признающая над собой высшую первопричину. В этом поиске над человеком всегда и неизбежно довлеет искус, соблазн наипростейшего и немедленного ответа и результата. И только ценой больших потерь и страданий, он убеждается, вразумляется в том, что «если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, - то уничтожается возможность жизни» (Л.Толстой). Но соблазн скорых и наипростейших «истин» так часто перевешивает все остальные устремления человека…

Средства же вызывающие эсхатологическое апокалиптическое состояние во все времена едины - насилие, смута, революция, то есть преднамеренное, или вполне сознательное, в силу специфических убеждений, разрушение жизни, что постоянно пытаются представить как некую объективную неизбежность, как средство прогресса, а не упадка, не интеллектуального срыва и не признание непостижимости бытия. Именно таковым оно было и остается в России. Ведь революции были и остаются богоборческими. То есть были и остаются направленными не на разрешение декларируемых социальных проблем, но - против народа, его веры, самого его существования, как сказали бы сегодня, против его ментальности. Был тут, конечно, и умысел, но в большей мере, как показывает и опыт революции наших дней, - психо-мировоззренческий комплекс.

Но поскольку в наше просвещенное время революционная механика «цивилизации» обнажила, разоблачила себя полностью, революции, стали свершаться тайно, скрывая их от народа. Доведенные же с помощью средств массовой информации до психоза, люди годами играют в выборы, поддерживая ничего не значащих политических клоунов, и спохватываются лишь тогда, когда наконец-то со всей определенностью не проявится цель революции - экспроприация, или, как в наши дни - приватизация, а говоря нормальным человеческим языком, отбирания средств к существованию …

Я осознаю, сколь непрогрессивно и нерасчетливо говорить об этом в «приличном обществе», то есть среди тех, кого такое положение вполне устраивает. Но это сегодня составляет главное содержание жизни страны и народа. Если, конечно, слушать не то, о чем говорится с телеэкрана, а то, что слышится по городам и весям России… От него никуда не уйдешь, его, как говорится, конем не объедешь. Но его, так или иначе, придется разрешать.

Кстати сказать, окончательное обнажение революционной механики и позволяет сегодня, несмотря ни на что, на все гримасы и бесстыдства, смотреть в наше будущее с определенным оптимизмом. Ведь немыслимо же в самом деле дважды в течение одного века возбуждать в России вселенские катастрофы, построенные по сути на одних и тех же идеологических фетишах, изымать базовые, народу искони свойственные ценности.

Наше дело - обратить внимание на то, что первым признаком апокалиптического состояния является то, что слово теряет свою силу… Это выражено с такой пугающей ясностью в «Откровении святого Иоанна Богослова», что кажется написанным сегодня. Слово же начинает терять свою силу, становясь неслышимым тогда, когда город крепкий, «великая блудница» сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу: «И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет, не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» (18-22).

Как видим, распад слова, отсутствие художника, изгнание его из града под любым предлогом - в силу коммунистической или демократической идеологии - не столь важно - есть первый признак беззакония и беды. И уже его следствием является умолкание жерновов, то есть разрушение производственной и всякой иной жизни и ее запустение. Но не наоборот, как представляется сознанию позитивистскому. А потому, можно сказать, что художник приходит в этот мир не для того, чтобы воспеть установившееся благоденствие или показать ужас жизни, но для того, чтобы самому творить образ мира.

Теперь уже мало кто помнит, что и «революционная перестройка» наших дней началась именно с упразднения художественной литературы, вытеснения ее из общественного сознания, подмены ее тем, что ею не является. Погружение в небытие началось именно с устранения литературы как таковой. Но трагедия изъятия художественной литературы из общественного сознания осталась неосознанной. В считанные годы с помощью нехитрой манипуляции, типа неоплаты труда писателя, но щедрой оплаты всякого детективного и эротического графоманства, под видом якобы «спроса», навязывания ложного для литературы понятия «рынка» был разрушен литературно-художественный процесс. Демагогия о свободе слова ознаменовалась введением негласной цензуры по идеологическому признаку, когда, как прогрессивное, привечается все нигилистическое и обличительное и отвергается все, укорененное в народном сознании. Все, связанное с народным самосознанием и народной культурой подвергается уничижению и осмеянию, и наоборот, все, что разрушает их, получает неимоверную поддержку. Впрочем, совершенно так же, как и в Х1Х веке, позитивизм революционных демократов подавлял всякое здравомыслие. Чем завершилось такое насилие над природой человека, и во сколько миллионов человеческих жизней обошлось, мы уже знаем…

Но художественная литература изготовляется теперь так. К примеру, глава одного из крупных издательств, существующего уже более десяти лет, рассказывает прилюдно о том, как они делают, нет, не просто книги, но именно художественную литературу: « Мы обычно знаем заранее, о чем примерно будет тот или иной роман, сериал. А многие книги просто придумываются - и уже потом подбирается автор». Если это не новая идеологизированность литературы, против которой столь свирепо боролись, и которая ничем не лучше, а еще хуже советской идеологизированности, то тогда что это? Самое печальное состоит в том, что делец от «литературы» на страницах респектабельной газеты нисколько не стесняется раскрывать свою «кухню», не только не видя в ней ничего порочного и предосудительного, а наоборот, представляет ее невероятно прогрессивной и передовой. Но ведь это «кухня» уничтожения литературы как таковой, лишения ее относительной самостоятельности, подчинения ее какому-то идеологическому диктату, вне зависимости какому именно. Что значат при этом какие бы то ни было декларации о свободе слова и творчества?.. Это же, абсолютно партийный подход к литературе, когда заранее знают что и как надо писать. Разве не от этого мы вроде бы уходили?.. Похваляющийся своей «деловитостью» редактор, похоже, искренне не понимает, что то, о чем он говорит, гораздо хуже цензуры советского периода…

Я говорю не только о литературе современной, но и об уровне понимания литературы вообще. Казалось бы, наконец-то настало время многое перечитать из русской классики, уже без выстраивания ее под «освободительное движение». Но это оказалось невозможным.

Все эти «темные царства» в литературе, со временем трансформировавшиеся в «тюрьму народов» в идеологии и политике, есть единый, непрекращающийся процесс уничижения России, уничижения, как понятно, не остроумия ради, а жестокой непримиримой борьбы за место под солнцем. Нынешнее, «демократическое» упразднение культуры, принявшее откровенно циничные формы, свидетельствует о том, что под лозунгом нового устройства мира, человеческое общество снова срывается в мировое варварство. Но перескочить через человека как это было и ранее, не удается. И этот примитивизм навязывается в то время, когда перед человечеством встают еще более сложные задачи нового статуса мира, не растратного существования на Земле, как основы к планетарному его обустройству. Единение мира возможно только через его многообразие, через духовное возвышение и интеллектуальное совершенство человека, а не через умаление и унижение его в непроницаемой клетке мирового коммунизма или мировой глобализации.

Но с точки зрения эсхатологической, имя нашему, невнятному времени все же есть. Это - малое время. По Апокалипсису - это то таинственное время, которое наступает после тысячелетнего царствования Христа, то время, на которое приходит в мир антихрист, дракон, змей, дьявол. После него Ангел, владеющий «ключом от бездны», сковывает его на новую тысячу лет: «И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после чего ему должно быть освобожденным на малое время» (20 - 3).

Малое время - это срок, на который дана власть насилию над человеком для его вразумления, срок попирания веры, после чего наступает спасительная духовная реакция. Видно, более длительного насилия духовная природа человека не выдерживает… Известна и продолжительность его - тысяча двести шестьдесят дней, сорок два месяца, три с половиной года. Велик соблазн заняться арифметикой, расчетами, но дело в том, что это время не календарное. Никому не дано знать, когда оно наступает, только грядет или уже завершилось…