«Соленая Подкова»

«Сии кровавые скрижали…»

Содержание материала

Может быть, именно такая логика, интуитивно угадываемая поэтом, позволила ему не отрекаться от поэмы, о чем он дважды заявил в «Записке о «Двенадцати»: «Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было написано в согласии со стихией» (см. полная публикация «Записки», ЛГ, №48, 28.11.1990 г.). Кстати, возникает вопрос: а почему собственно этот, столь важный для понимания Блока документ, опубликован полностью только в 1990 году? Ясно почему: его публикация рушила логику и доводы обвинителей Блока, исходившие не из текста поэмы, а из своих «высших» внелитературных соображений.

Георгий Иванов писал, что «за создание «Двенадцати» Блок расплатился жизнью. Это не красивая фраза, а правда. Блок понял ошибку «Двенадцати» и ужаснулся ее непоправимости». Самое трагическое состоит в том, что Блок действительно расплатился жизнью, но не потому, что совершил ошибку, а потому, что не совершил ее, оставив Христа с народом, в то время, когда все было против этого: идеология, власть, весь строй новой, навязываемой жизни… То есть Блок расплатился именно за то, что оставил Христа с народом, а не за то, что «кощунствовал»…И как ни странно, «не простили» Блоку те, кто оказался в эмиграции и новой власти противостоял. Убеждения их оказались им дороже, уже даже в таком положении, да и дороже самого народа. И как это ни странно, в своем пренебрежении к народу они оказались заодно с новой атеистической властью… Странная метаморфоза, ими, кажется, оставшейся незамеченной.

Блок вовсе не идеализировал народ. Здесь было совсем иное - понимание его природы и его духа. Поэтому - принял или не принял поэт революцию своей поэмой «Двенадцать» - вопросы обыденного уровня. Не видеть же того, что происходило в действительности, он просто не мог. В дневнике 1917 года: «Революционный народ - понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом»; скорее просто неожиданностью. Как крушение поезда, как обвал моста под ногами, как падение дома». В дневнике 1919 года: «Никто ничего не хочет делать. Прежде миллионы из-под палки работали на тысячи. Вот вся разгадка. Но почему миллионам хотеть работать? И откуда им понимать коммунизм иначе, чем - как грабеж и картеж?»

Перед смертью, уже без сознания, Блок бредил. И бредил он, как говорят, об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть одни? - «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги…» Любовь Дмитриевна, жена поэта, терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось…

Этот факт, думается, вовсе не противоречит не отречению Блока от «Двенадцати». Более того, он вполне закономерен. Поэт, писавший поэму «в согласии со стихией», вдруг обнаружил, что он внес ею в общество не гармонию, к чему всегда стремился и в чем видел назначение поэта, а разлад - каждый толковал ее в согласии со своими убеждениями, вне зависимости от того, что было в тексте… И, видимо, это было вызвано не только состоянием умов в обществе, но и поэма давала для этого повод. Может быть, это и вызывало тяжкие размышления поэта.

Этот факт освобождения от поэмы «Двенадцать», над которой он столь мучительно размышлял, находясь в здравом сознании, закономерен и потому, что сразу же после нее он написал стихотворение «Скифы», которое продолжало и уточняло то, что было постигнуто и изображено в «Двенадцати». Здесь он как бы приходит к выводу, что объяснить тот катаклизм, в который попала Россия, только ее внутренними причинами, без «мировой чепухи», невозможно… В «Двенадцати» была не вся правда. Там не было той правды, которая была в «Скифах». Если в поэме - констатация факта о происходящем в стране, то в стихотворении, можно сказать, речь - о его причинах.

Нельзя не заметить и того, что с того времени, как вполне определился «непроглядный ужас жизни», чреватый великой грозой, способной снести все в Отчизне, то есть с первой революцией и началом мировой войны Блок последовательно обращается к теме Родины, к вере, Христу и в равной мере - к Пушкину. В последний период жизни поэта, Пушкин, как известно, занимал особое место в его сознании и душе, как абсолютно безусловная культурная величина - «Подражать ему нельзя, - пишет он в дневнике 17 января 1921 года, - можно только «сбросить с корабля современности» (сверх биржевика, футуристов, они же - «мировая революция»). И все вздор перед Пушкиным, который ошибался в пятистопном ямбе, прибавляя шестую стопу. Что, студия стихотворчества, как это тебе?» Блок пишет статью - доклад о Пушкине «О назначении поэта». Примечательно, что его последнее стихотворение - тоже о Пушкине - «Пушкинскому Дому»:

Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.

Обращается он к Пушкину и в «Скифах». Не прямо, но пишет стихотворение как бы с думой о Пушкине. 21(8) февраля 1918 года поэт делает примечательную запись в дневнике: «Лундберг. Скифы соответствуют «Клеветникам России». Случаются повторения в истории».

Евгений Германовимч Лундберг работал в научно-исследовательском центре при советском посольстве в Берлине. Он извещал Блока о том, что образовавшееся там издательство «Скифы» будет издавать его книги на русском, немецком и других языках. Блок отвечает Лундбергу, что это для него весьма важно «как с внутренней, так и с внешней стороны». И предоставляет издательству «Скифы» в лице Е.Г.Лундберга «полное и исключительное право на издание на русском, немецком, французском и других языках моих стихотворений, статей и драм, на защиту моих интересов и на ведение переговоров от моего имени с берлинским театром, с Бургтеатром в Вене и другими по поводу постановки вышеуказанных драм».

Лундберг, кажется, первым почувствовал, что стихотворение Блока «Скифы» по своему пафосу и направленности, соответствуют пушкинскому «Клеветникам России». Но не только он заметил это. 8 апреля 1918 года Блок отмечает в записной книжке: «Р.В.Иванов - на Лиговке (Предложение Адамовича. Издание статей). Читал мне отрывки из своей статьи обо мне («Двенадцать» сравнивает с «Медным всадником», а «Скифы» - с «Клеветниками России».)» Имеется в виду статья Р.Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре («Двенадцать» и «Скифы» А.Блока)», в которой тот дает точную мировоззренческую характеристику «Скифам» в их соотношении с поэмой «Двенадцать», определяет творчество Блока в общей картине русского поэтического сознания: «Формы рабства и казни менялись с веками, становились все утонченнее и больнее: от рабства физического - к экономическому, от рабства экономического - к духовному. …Так и у Александра Блока. Если поэму «Двенадцать» мы поставим в ряду «Медного всадника», то в ряду «Клеветникам России» надо поставить его вслед за «Двенадцатью» написанных «Скифов»… «Скифы» с новой силой ставят старый, вечный вопрос - о Востоке и Западе, о России и Европе… У Востока, у России свои задачи, и нет силы, которая бы стала на их пути… Вопрос остался в прежней силе, но при глубочайшем внутреннем своем изменении…»

Завершив работу над «Двенадцатью», Блок сразу же, 29 января пишет «Скифы» и делает такую запись: «27-28 января. «Двенадцать». 29 января. Сегодня я гений». То есть слова «Сегодня я - гений» поэт относит к «Скифам», а не к «Двенадцати», как полагали многие исследователи. А это коренным образом изменяет самооценку поэтом и поэмы, и стихотворения…

Если в «Двенадцати» происходившее в России Блок пытался постичь с точки зрения духовно-мировоззренческой, как внутреннее дело страны и народа, то в «Скифах» - он видит это не как локальное, но как мировое явление. Если в «Двенадцати» - «старый мир» довольно абстрактен, в конце концов - как не революционный, а значит и не прогрессивный, как его и понял Иванов-Разумник, то в «Скифах» - «старый мир» конкретен. Если в «Двенадцати» - враг незримый, отчего строки «И винтовочки стальные на незримого врага» звучат даже иронически, то в «Скифам» он вполне зрим: «И вы, глумясь, считали только срок, когда наставить пушек жерла!» Если в «Двенадцати» - Россия революционная, то в «Скифах» - вековая: «Вы сотни лет глядели на Восток, Копя и плавя наши перлы…»

Наконец, для уподобления «Клеветникам России» и «Скифов» дают повод смысловые совпадения:
В «Клеветниках России»:

Иль мало нас?

В «Скифах»:

Мильоны - вас. «Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы».

В «Клеветниках России».

Так посылайте к нам витии
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов.

В «Скифах»

Придите к нам от ужасов войны…

В то же время «Скифы» не дают никакого повода к тому, чтобы видеть здесь лишь торжество грубой физической силы. Скорее наоборот:

Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью.

…Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!