«Соленая Подкова»

«Сии кровавые скрижали…»

Содержание материала

Поэтическое завещание Александра Блока

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай мне руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

А.Блок, «Пушкинскому Дому»

Наше невнятное, немое время настойчиво побуждает нас обратиться к Александру Блоку, его поэтическому творчеству, его удивительно цельной личности. Побуждает потому, что именно подобной человеческой цельности сегодня явно не хватает. Смею утверждать, что миропонимание поэта в русском самосознании остается все еще неопределенным и неуясненным. И для этого были свои веские причины. Прежде всего, конечно, - идеологические, ведь для марксистско-ленинской ортодоксии он был и остался «декадентом» и не более того, несмотря на то, что Октябрьскую революцию вроде бы и принял. Защитники ее оценивали его с не меньшей идеологизированностью, чем и противники, но уже противоположной. Оценка же поэта лишь с точки зрения политики - принятия или неприятия революции - исключает его понимание. Даже замечательной плеядой русских писателей советского периода он остался, по сути, не прочитан. Да ведь это было все-таки какое-то нелитературное племя…

Обратиться же к Блоку заставляет слишком уж схожесть его послереволюционной эпохи и нашего постреволюционного времени, переполненного такой же «немой борьбой», терзавшей душу поэта, то есть борьбой неопределенной и непонятной.

И прочитать так, как написано поэтом, а не так, как истолковывали его согласно тех или иных идей. Но в нашем странном литературоведении классики, если не все, - то большинство из них, просто «ошибаются». И лишь потому, что они не в пример своим обличителям никак не хотят следовать какой-то одной идее, а все норовят постичь и изобразить мир в его целостности, единстве и многообразии. Никак не хотят быть «передовыми» и «прогрессивными».

И поскольку все революции однотипны как по воздействию на дух человеческий и его сознание, так и по недостижимости социальных задач, ими декларируемых, путь Александра Блока среди революций становится сегодня не то что близким и понятным нам, но даже злободневным. Для понимания не только его эпохи, но в первую очередь нашего времени. На каких мировоззренческих основах и на каких представлениях о человеческих ценностях он пытался определить и постичь свое время, - это ведь имеет прямое отношение и к нам, к тому, что происходит теперь в России и с нами. Это сказалось как в его стихах, так и особенно в статьях «Народ и интеллигенция», «Стихия и культура», «Крушение гуманизма», «О назначении поэта» и других, перечитать которые сегодня особенно полезно. Совсем не то, что даже десять лет назад…

Георгий Иванов писал в 1949 году в Париже, что вокруг Блока «еще долго будут идти противоречивые толки»: «Если они теперь утихли, это только потому, что спорить некому… Там - Блок забыт, по циркуляру Политбюро, как «несозвучный эпохе», здесь - в силу все возрастающей усталости и равнодушия ко всему, кроме грустно доживаемой жизни… Но когда-нибудь споры о личности Блока вспыхнут с новой силой. Это неизбежно, если Россия, останется Россией и русские люди останутся русскими людьми». Может быть, это время честно оценить наследие Блока, без всяких идеологических заморочек, приближается. Примечательно, что споры о Блоке, то есть выяснение того, как он понимал и постигал смысл происходившего, Георгий Иванов прямо соотносит с самим существованием России, то есть видел в миропонимании Блока нечто столь ценное и необходимое, без чего жизнь в России по ее естественным законам устроиться не может.

И вот, по всем приметам, наступает время обратиться к Блоку. Но оказывается, что спорить о Блоке, читать и перечитывать его все еще, или опять, или уже окончательно некому… Там - грустно дожили свое его современники. Здесь, в России так же грустно доживает свое, еще, по сути, жить не начав, новое, «демократическое» племя. Словно в какой-то внутренней эмиграции у себя на родине. Литература ему как бы и ни к чему. И она - упразднена, то есть, изъята из общественного сознания. Это племя не назовешь даже варварским, ибо провозглашенные им потребительские «ценности» столь примитивны, что цивилизованное «обустройство» России на них немыслимо. Ладно, уж было бы оно только потребительским, но ведь еще является и воровским, то есть пытающееся обосновать свою правоту на неправде. И чем оно более хорохорится вокруг проблем экономических, то бишь, бизнеса, понимая под ними обворовывание народа, тем более и безнадежнее проваливается в небытие… Этого, естественно, не хочет замечать «передовая» интеллигенция, так как такое «обустройство» страны есть плод ее представлений о ценностях человеческих, плод ее ума и деятельности.

Не идут теперь ни «противоречивые толки», никакие иные о Блоке, потому что политика, полностью подавила культуру. В противоборстве цивилизации и культуры цивилизация, кажется, победила, как говорил Блок, отомстила культуре окончательно. Но ничего хорошего людям, в массе своей это не принесло. Духовное и душевное опустошение, нравственное падение, утрата смысла жизни… А теперь - утрата даже воли к тому, чтобы это, установленное силой и опять-таки обманом положение изменить. Разве не об этом говорил наш современник Расул Гамзатов: «Тогда (в советское время - П.Т.) все-таки действовали законы, а теперь полное беззаконие. То, что раньше справедливо считалось позором, вдруг стало доблестью. В нас поселилось какое-то ноющее чувство страха перед настоящим и будущим». («Вольная Кубань», 17.06.2003 г.) Ситуация очень сходная с той, которую переживал и выражал Александр Блок. А потому поэт остается не то, что не нужным, но и опасным, так как многое, очень многое может объяснить не только в своем времени, но и в нашем.

Все, конечно, определяется тем, как в общественном сознании понимается революция, ее природа. Революционные катаклизмы у нас во все советское время было принято рассматривать лишь с точки зрения социальной. Но они с этой точки зрения до конца не объяснимы и не понятны. Это прежде всего духовно-мировоззренческие потрясения людей, поражающие их души и психику. Расстройство души и психики - есть неизбежное условие, сопровождающее социальные потрясения. Это именно так хотя бы и потому, что все социальные намерения оказываются в ходе революции не только недосягаемыми, но человек теряет и то, что он имел. Революции всех времен - не благо, якобы разрешающие социальные противоречия в обществе, но разрушающие уклад жизни, что вызывает перерыв в постепенном развитии истории. А потому всякую революцию можно считать духовным и интеллектуальным срывом.

Революционер, как понятно, полагает, что именно революция несет обновление. И ему бесполезно доказывать - тут беспомощны логика и очевидные факты, - что не в результате революции, приносящей разрушения, происходит обновление. Всходы новой жизни пробиваются потом на развалинах с великим трудом. То есть не благодаря сокрушительному вихрю, а несмотря на него… И это понимали пусть немногие, но наиболее стойкие духом и разумом современники, кому революционные потрясения довелось пережить. К примеру, П.И.Новгородцев писал: «Революция оставит за собой глубочайшие разрушения не только во внешних условиях, но и в человеческих душах. Среди этого всеобщего разрушения лишь с великим трудом будут пробиваться всходы новой жизни, не уничтоженные сокрушительным вихрем жестоких испытаний».

Александр Блок как раз постигал и изображал духовное потрясение человека, вызванное катаклизмом социальным. И было бы непростительным упрощением и наивностью приписывать это только личности самого поэта. Ведь кроме человеческого сознания и душ действительный художник ничем иным не занят. И если он изображает реальные картины жизни, - это, как правило, средство, а не цель.

Что же это за странное состояние людей, что же это за безрассудство:

Что делать, ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить.

Почему, при каких условиях это происходит, почему человека охватывает состояние тревоги, которое можно назвать невменяемостью? Конечно же, от нанесения ему духовной травмы. Объяснять революцию, не беря этого в расчет, - значит уклоняться от ее глубинной сути… И призвание художника, как сына гармонии, состоит вовсе не в том, чтобы безвольно погружаться в эту невменяемость, но противостоять ей. То есть обратиться к извечным, непреходящим ценностям. После первой революции Блок создает цикл стихотворений «Родина», думает и пишет о России:

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые,
Как слезы первые любви!

Обращается к истории русского рода в поэме «Возмездие», которая возникла, как он сам писал, «под давлением все растущей во мне ненависти к различным теориям прогресса». Чувствует губительное дыхание мирового водоворота, о чем он писал в предисловии к «Возмездию»: «Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остается следа, сама она, если остается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек - и не стало человека, осталась дрянная, вялая плоть и тлеющая душонка». Этот революционный «водоворот» уничтожает все - человека, народ, государство:

Страна - под бременем обид,
Под игом наглого насилья -
Как ангел, опускает крылья,
Как женщина, теряет стыд.

Для сравнения последовательности и цельности миропонимания Блока в отстаивании понятий нетленных, ни при каких обстоятельствах, не подлежащих осмеянию и свержению, примечательно сопоставить ее с позицией Андрея Белого. Что он пишет о родине, поддаваясь общему психозу:

Довольно: не жди, не надейся -
Рассейся мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год!

То есть проповедует почему-то отречение от родины, от народа, как от какого-то бремени, а говоря понятиями литературными, - обыкновенную смердяковщину… Потом, когда пройдет время и закономерный результат такой проповеди даст о себе знать в полной мере, он будет панически писать в письме Блоку от 17 марта 1918 года: «Если Россия и Европа не стряхнут с себя «железную пяту» - скоро мы увидим открытые человеческие жертвоприношения… лучше анархия, гибель, смерть, чем то, что замыслили «сер» из Твоего стихотворения: казнь первенцев замыслена…

По моему, Ты слишком неосторожно берешь иные ноты. Помни - Тебе не «простят» «никогда»… Кое-кому из твоих фельетонов в «Знамети труда» я не сочувствую, но поражаюсь отвагой и мужеством твоим.

Помни: ты всем нам нужен в… еще более трудном будущем нашем… Будь мудр: соединяй с отвагой и осторожность».


Но неужели могло выйти что-либо иное из проповеди смердяковщины и отречения от родины? Ведь свершилось вроде бы чаемое: рассеялся народ… Неужто действительно не предполагал, чем это обернется? Какая-то безчувственность, нечуткость к причинно-следственным связям: из какого слова и из какой мысли какое социальное положение выходит…

Теперь, когда перед нами вся картина происшедшего во всей полноте ее, кажется непростительным легкомыслием и самоубийством эта «роковая отрада» «в попираньи заветных святынь». А потому представляется вполне законным жесткий счет, посылаемый в те времена из дня сегодняшнего: «Но как могли серьезные люди, знавшие цену слову, забыть о том, что произнесенное нами склонно к воплощению? И не стали ли политические события 1917 года и последующие ужасы гражданской междоусобицы и смуты отражением к реализации их реприз и парабол?» (Сергей Казначеев, Конференция «Серебряный век», «Московский литератор», №11, 2003).

Блока, как известно, потом действительно «не простили»… На это же паническое письмо Белого поэт ответил сдержанно: «Твое предостережение я очень оценил. Хочу, чтобы письмо передал тебе Разумник Васильевич (Иванов - П.Т.), с которым мне часто бывает хорошо и «особенно» (уютно и тревожно вместе)». Но не о подобной ли безответственности интеллигентов думал Блок, когда писал в статье: «Интеллигенция и революция»: «Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастием ехидства подкладывали в кучу отсыревших под снегами и дождями коряг - сухие полешки, стружки, щепочки, а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), - бегать кругом и кричать: «Ах, ах, сгорим!» Но все дело в том, что когда «развязаны дикие страсти», что-либо изменить и поправить мгновенно уже невозможно. Эту напасть можно только медленно изжить, последовательно и несмотря ни на что, отстаивая непреходящие ценности. То есть в периоды революционных потрясений следует будить духовную природу человека, а не усыплять ее:

…Иль может лучше: не прощая,
Будить мои колокола,
Чтобы распутица ночная
От родины не увела.

…На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне.

И разве не пророческими оказались эти строки поэта? Он действительно имел право на эту пронзительную строчку: «Открой мои книги: ТАМ СКАЗАНО ВСЕ, ЧТО СВЕРШИТСЯ»…

Но эта бездомность, это умаление и принижение человека, это отречение от родины, столь распространенные в общественном сознании имели свою первопричину - утрата веры, так как революция в России была атеистической и богоборческой. Революция не является лишь явлением социальным, но «религиозная драма, борьба веры с неверием, столкновение двух стихий в русской душе» (С.Булгаков). Доказывается это и тем, что провиденная в романе «Бесы» Ф.Достоевского, она все-таки происходит. Но отречение от своей веры есть безумие…

Когда осилила тревога
И он в тоске обезумел,
Он разучился славить Бога
И песни грешные запел.

В этом сравнении Блока с Белым надо отметить поразительное пророчество Блока. Ведь еще в 1902 году, до знакомства с Бугаевым -Белым Блок записывает в дневнике: «М-ме Мережковская дала мне еще Бугаевские письма. Следует впоследствии обратить внимание больше на громаду и хаос. Юность и старость, свет и мрак их. А не будет ли знаменьем некого «конца», если начну переписку с Бугаевым? Об этом очень нужно подумать». Уже тогда он четко почувствовал и отметил то различие его с Белым, о котором он скажет в стихах уже во время мировой войны:

Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.

Здесь надо, наконец, сказать о том, что действительно изображено в поэме Блока «Двенадцать». Ведь нападки на него начались после «Двенадцати» и «Скифов», хотя они органически выходят из всего предшествующего творчества поэта. Но и поэма, и стихотворение рассматривались как правило лишь с точки зрения политической - принятия или неприятия поэтом революции: «Впереди двенадцати не шел Христос» (3.Гиппиус).

Итак, после того как в поэме «Двенадцать» перед нами проходят в революционном безумии персонажи, «без креста», «без имени святого», готовые даже пальнуть пулей в Святую Русь, но в то же время по привычке что ли, обращающиеся за благословением к Господу - «Мировой пожар в крови - Господи, благослови!» в финале вроде бы неожиданно появляется Христос:

В белом венчике из роз -
Впереди - Исус Христос.


Примечательно то, что образ этот, появившийся в конце поэмы как бы неожиданно и для самого поэта, потом, после создания поэмы, именно после, а не до ее создания, вызывает у него «страшную мысль», мучительные размышления о нем, о чем он делает неоднократные исключительно важные для понимания поэмы дневниковые записи: «18 февраля: Что Христос идет перед ними - несомненно. Дело не в том, «достойны ли они его», а страшно то, что опять он с ними, и другого пока нет; а надо Другого? Я как-то измучен. Или рожею или устал». 20 февраля: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны Иисуса», который идет с ними сейчас, а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел другой».

Попутно скажу, что все последующие объяснения поэмы вплоть до наших дней свелись именно к тому, достойны ли красногвардейцы Иисуса или нет…

Любопытно то, что тяжкие размышления о Христе, неожиданно возникшем в конце поэмы, поэт соотносит не с собственной верой или безверием, это остается как бы само собой разумеющимся, но с возможностью творить в новых условиях, оставаться художником. В «Записной книжке» 9 марта он отмечает: «Безделье, возня с бумажками, злые и одинокие мысли. Бурная злоба и что-то особенно скребет на душе. - О.Д.Каменева (министр театрального отдела) сказала Любе: «Стихи Александра Александровича («Двенадцать») - очень талантливые, почти гениальные изображение действительности. Анатолий Васильевич (Луначарский) будет о них писать, но читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся». Марксисты умные - может быть, и правы. Но где же опять художник и его бесприютное дело?..»

Почему старые социалисты боялись больше всего Христа, понятно. Потому что их идеология - атеистическая, а значит, сама хотела стать новой религией человечества. Но для нас важно теперь отметить, что образ Христа в своей поэме Блок соотносит не со степенью своей веры, но с возможностью творить. В дневниковой записи от 10 марта он, задаваясь вопросом о том, что такое искусство?», отвечает на него: «Марксисты - самые умные критики, и большевики правы,, опасаясь «Двенадцати». Но… трагедия художника остается трагедией. Кроме того: Если бы в России существовало действительно духовенство, а не только сословие нравственно тупых людей духовного звания, оно давно бы «учло» то обстоятельство, что «Христос с красногвардейцами». Едва ли можно оспаривать эту истину простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем. У нас, вместо того, они «отлучают от церкви», и эта буря в стакане воды мутит и без того мутное (чудовищно мутное) сознание крупной и мелкой буржуазии и интеллигенции.

«Красная гвардия» - «вода» на мельницу христианской церкви (как и сектантство и прочее, усердно гонимое). Как богатое еврейство было водой на мельницу самодержавия, чего ни один «монарх» вовремя не расчухал.

В этом - ужас (если бы это поняли). В этом - слабость и красной гвардии: дети в железном веке; сиротливая деревянная церковь среди пьяной и похабной ярмарки». О том, что это - соотношение веры и творчества, а значит и то, что изображено в «Двенадцати» русской патриотической мыслью и до сих пор остается, по сути, не уясненным. Что постатеистическое сознание рождает новые заморочки, всей определенностью сказалось, к примеру, в суждении Валерия Хатюшина о поэме Юрия Кузнецова «Путь Христа»: «В деятельности художника, в конце концов, должен быть виден переход от эстетического мировоззрения к религиозному. Если этого не происходит, то можно сказать, что художник не состоялся. Выше Бога нет ничего, и хотя бы только по этой причине религиозное чувство в человеке и в конечном счете, в художнике, выше и важнее чувства эстетического». («Без божества», «Российский писатель», №10, 2003 г.).

В этом странном суждении мы видим требование от поэта, в конце концов, проповеди, следования догме, канону, но не творческого восприятия Христа. Этому сознанию не понять того, о чем это Блок писал в других стихах:

И так давно постыли люди,
Уныло ждущие Христа
Лишь дьявола они находят…

Этому сознанию неведомо почему художник приходит в мир «С неразгаданным именем Бога На холодных и сжатых губах». Да и что можно требовать от вчерашних комсомольцев… Теперь, когда веровать во Христа велено, для них «выше Бога нет ничего». Завтра, изменись ситуация в обществе и опять восторжествует атеизм, (Симптомы неоатеизма сегодня очень сильны), для них ничего не будет выше «комсомола» или чего-нибудь еще… Это обычная ортодоксия вне зависимости от того, оперирует оно понятиями социальными или духовными…

Блока, как понятно, упрекали в том, что Христос в его поэме - с «разбойниками», что он освятил их Его именем, и тем самым «кощунствовал». Но какой вывод напрашивается из всех этих тяжких раздумий поэта? Вывод ведь вовсе не кощунственный. Блок не переступает черту, оставляя Христа с «разбойниками», с народом, за которой - поиск нового Бога, поиск новой религии человечества, то есть отречение от своей исконной веры и от своего Бога. Это было в те времена поветрием очень сильным, коль сам Л.Толстой пред ним не устоял. В конце концов, не столько важен повод, мотивация этого действа пред самим фактом отречения от своего Бога, что неизбежно вызывает духовную трагедию человека. Ведь именно здесь кроется главное существо духовного бытия человека. Главное, что может произойти в земной жизни человека - это обретение Бога или отречение от него, то есть обретение веры или утрата ее. Все остальное определяется этим. В конце концов, это составляет и содержание мировой истории человечества: «Они создали Богов и взывали друг к другу: «Бросьте ваших Богов и придите поклониться нашим, не то смерть вам и богам вашим!» И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: все равно падут пред идолами». (Ф.Достоевский, «Братья Карамазовы». Разве не то же самое мы наблюдаем и теперь, когда уже и государства светские, и религия вроде бы уже не играет той роли, как ранее? То же самое, но в иной мотивации: «Запад продолжает настаивать на своей «цивилизующей роли» в отношении России» (Сергей Земляной, «Провокация Серебряного века», «Литературная газета», № 25, 2003).

Так в чем же тогда кощунство Блока? Бог не тот или народ не таков? Другой логики из этого не выходит. Но ведь эти беснующиеся, готовые «свой собственный дом отравить», пальнуть пулей в Светлую Русь, стали таковыми не сами по себе, но в результате изощренных духовных насилий над ними… В такой и только такой последовательности и причинно-следственной связи мы должны рассматривать революционные события в России и постижение их Блоком.

Стало уже давно общим местом, штампом считать, что появление Христа в финале поэмы Блока «Двенадцать» является кощунством. Но если Христос не с этими несчастными, падшими людьми, а с кем-то иным, если в этом видится кощунство, то тогда кощунство есть - и в словах самого Иисуса, ибо сказано: «Он взял на себя наши немощи, и понес болезни… Не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Евангелие от Иоанна, 8-17; 9 - 12;) Какое же это кощунство? Если Христос не с народом, то тогда и художники этого народа вопреки всему не ставятся ни в грош теми, кто полагает, что Христос уж точно с ними… По этой логике Борис Зайцев полагал, что Блок - «побежденный»: «Он истек «клюквенным соком» (крови настоящей не было)…» Жизненный бой проиграл». Почему? А Бог его знает. Так казалось писателю, хотя Блок принял не бутафорскую, а реальную смерть, а сам Зайцев поучал народ из зарубежного далека, не замечая, что положение его неестественно и действительно проигравшего…

Если народ - быдло, недостойное Христа, то тогда вполне закономерна характеристика М.Шолохова, данная И.Буниным, сгоревшего в злости на весь белый свет. При этом почему-то Шолохов ставится на один уровень с Бабелем: «Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой» (В.Васильев. «Шолохов и русское зарубежье», М., «Алгоритм», 2003 г.)

При этом мера ответственности каждого из обвинителей, за случившееся в стране, не берется в расчет. Виноваты какие-то «большевики», «коммунисты», словно они в одночасье с луны свалились, а не образовались в народе, долгим и упорным его «просвещением», но только не писатели, занятые сознанием и душами человеческими…

Можно ли говорить о Христе в поэме Блока «Двенадцать», не помня его другие стихи, в том числе ранние, оказавшиеся пророческими:

Когда в листве сырой и ржавой
Рябины заалеет гроздь, -
Когда палач рукой костлявой
Вобьет в ладонь последний гвоздь, -

Когда над рябью рек свинцовой,
В сырой и серой высоте
Пред ликом родины суровой
Я закачаюсь на кресте…

Нельзя не поразиться пророчеству этих строк. Ведь поэт умер в августе, именно тогда когда рябины заалела гроздь…

В июне 1919 г. Николай Гумилев в лекции о поэзии Блока сказал, между прочим, что конец «Двенадцати» кажется ему «искусственно приклеенным», что внезапное появление Христа есть чисто литературный эффект». Блок, присутствовавший на лекции, ответил на это замечание: «Мне тоже не нравится конец «Двенадцати». Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее видел Христа. И я тогда же записал у себя: «к сожалению, Христос».

Что же терзало поэта, с чем он боролся? Сопоставляя все его высказывания о поэме, можно заметить, что в душе и сознании поэта боролись убеждение, что смены символа веры быть не может и в то же время, распространенная в общественном сознании в среде интеллигенции уверенность в построении новой религии человечества. Подтверждается это словами поэта, сказанными М.Горькому: «Дело -проще; дело в том, что мы стали слишком умны для того, чтобы верить в Бога, и недостаточно сильны, чтоб верить только в себя». За этими словами просматривается влияние той образованной среды, в которой жил поэт, и которая была занята поисками нового бога. В конце концов побеждает благоразумие, народное чутье - смены символа веры не происходит, так как неясно, кто «другой», какой символ веры должен прийти на смену Христу. Блок оставляет Христа с народом, таким народом, какой есть - беснующимся и падшим… Блок не впадает в богоискательство, в отличие, скажем, от Л.Толстого. Но дело ведь в том, что в нашей специфической либерально-демократической идеологии, все еще мнящей себя единственно передовой и прогрессивной, богоискательство рассматривается как нечто несомненно позитивное. В то время как богоискательство само по себе не предполагает обретения Бога. Это - одна из разновидностей атеизма, его первая стадия, еще несмелое отречение от Бога. Богоискательство не приводит к Богу, но обязательно - к богоборчеству. Этот путь, как духовно-мировоззренческий комплекс, ведет к отречению от Бога, атеизму… Это общий закон человеческого бытия, кажется, не знающий исключений. А потому всякие поиски бога, новой мировой религии - есть самообман, так как вера дается человеку по праву рождения. Свобода же выбора, о которой так неистово толкуют «прогрессисты», дабы хоть как-то обосновать свое отступление от Бога, есть страшное бремя: «Но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора». (Ф.Достоевский, «Братья Карамазовы»).


Может быть, именно такая логика, интуитивно угадываемая поэтом, позволила ему не отрекаться от поэмы, о чем он дважды заявил в «Записке о «Двенадцати»: «Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было написано в согласии со стихией» (см. полная публикация «Записки», ЛГ, №48, 28.11.1990 г.). Кстати, возникает вопрос: а почему собственно этот, столь важный для понимания Блока документ, опубликован полностью только в 1990 году? Ясно почему: его публикация рушила логику и доводы обвинителей Блока, исходившие не из текста поэмы, а из своих «высших» внелитературных соображений.

Георгий Иванов писал, что «за создание «Двенадцати» Блок расплатился жизнью. Это не красивая фраза, а правда. Блок понял ошибку «Двенадцати» и ужаснулся ее непоправимости». Самое трагическое состоит в том, что Блок действительно расплатился жизнью, но не потому, что совершил ошибку, а потому, что не совершил ее, оставив Христа с народом, в то время, когда все было против этого: идеология, власть, весь строй новой, навязываемой жизни… То есть Блок расплатился именно за то, что оставил Христа с народом, а не за то, что «кощунствовал»…И как ни странно, «не простили» Блоку те, кто оказался в эмиграции и новой власти противостоял. Убеждения их оказались им дороже, уже даже в таком положении, да и дороже самого народа. И как это ни странно, в своем пренебрежении к народу они оказались заодно с новой атеистической властью… Странная метаморфоза, ими, кажется, оставшейся незамеченной.

Блок вовсе не идеализировал народ. Здесь было совсем иное - понимание его природы и его духа. Поэтому - принял или не принял поэт революцию своей поэмой «Двенадцать» - вопросы обыденного уровня. Не видеть же того, что происходило в действительности, он просто не мог. В дневнике 1917 года: «Революционный народ - понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом»; скорее просто неожиданностью. Как крушение поезда, как обвал моста под ногами, как падение дома». В дневнике 1919 года: «Никто ничего не хочет делать. Прежде миллионы из-под палки работали на тысячи. Вот вся разгадка. Но почему миллионам хотеть работать? И откуда им понимать коммунизм иначе, чем - как грабеж и картеж?»

Перед смертью, уже без сознания, Блок бредил. И бредил он, как говорят, об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть одни? - «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги…» Любовь Дмитриевна, жена поэта, терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось…

Этот факт, думается, вовсе не противоречит не отречению Блока от «Двенадцати». Более того, он вполне закономерен. Поэт, писавший поэму «в согласии со стихией», вдруг обнаружил, что он внес ею в общество не гармонию, к чему всегда стремился и в чем видел назначение поэта, а разлад - каждый толковал ее в согласии со своими убеждениями, вне зависимости от того, что было в тексте… И, видимо, это было вызвано не только состоянием умов в обществе, но и поэма давала для этого повод. Может быть, это и вызывало тяжкие размышления поэта.

Этот факт освобождения от поэмы «Двенадцать», над которой он столь мучительно размышлял, находясь в здравом сознании, закономерен и потому, что сразу же после нее он написал стихотворение «Скифы», которое продолжало и уточняло то, что было постигнуто и изображено в «Двенадцати». Здесь он как бы приходит к выводу, что объяснить тот катаклизм, в который попала Россия, только ее внутренними причинами, без «мировой чепухи», невозможно… В «Двенадцати» была не вся правда. Там не было той правды, которая была в «Скифах». Если в поэме - констатация факта о происходящем в стране, то в стихотворении, можно сказать, речь - о его причинах.

Нельзя не заметить и того, что с того времени, как вполне определился «непроглядный ужас жизни», чреватый великой грозой, способной снести все в Отчизне, то есть с первой революцией и началом мировой войны Блок последовательно обращается к теме Родины, к вере, Христу и в равной мере - к Пушкину. В последний период жизни поэта, Пушкин, как известно, занимал особое место в его сознании и душе, как абсолютно безусловная культурная величина - «Подражать ему нельзя, - пишет он в дневнике 17 января 1921 года, - можно только «сбросить с корабля современности» (сверх биржевика, футуристов, они же - «мировая революция»). И все вздор перед Пушкиным, который ошибался в пятистопном ямбе, прибавляя шестую стопу. Что, студия стихотворчества, как это тебе?» Блок пишет статью - доклад о Пушкине «О назначении поэта». Примечательно, что его последнее стихотворение - тоже о Пушкине - «Пушкинскому Дому»:

Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.

Обращается он к Пушкину и в «Скифах». Не прямо, но пишет стихотворение как бы с думой о Пушкине. 21(8) февраля 1918 года поэт делает примечательную запись в дневнике: «Лундберг. Скифы соответствуют «Клеветникам России». Случаются повторения в истории».

Евгений Германовимч Лундберг работал в научно-исследовательском центре при советском посольстве в Берлине. Он извещал Блока о том, что образовавшееся там издательство «Скифы» будет издавать его книги на русском, немецком и других языках. Блок отвечает Лундбергу, что это для него весьма важно «как с внутренней, так и с внешней стороны». И предоставляет издательству «Скифы» в лице Е.Г.Лундберга «полное и исключительное право на издание на русском, немецком, французском и других языках моих стихотворений, статей и драм, на защиту моих интересов и на ведение переговоров от моего имени с берлинским театром, с Бургтеатром в Вене и другими по поводу постановки вышеуказанных драм».

Лундберг, кажется, первым почувствовал, что стихотворение Блока «Скифы» по своему пафосу и направленности, соответствуют пушкинскому «Клеветникам России». Но не только он заметил это. 8 апреля 1918 года Блок отмечает в записной книжке: «Р.В.Иванов - на Лиговке (Предложение Адамовича. Издание статей). Читал мне отрывки из своей статьи обо мне («Двенадцать» сравнивает с «Медным всадником», а «Скифы» - с «Клеветниками России».)» Имеется в виду статья Р.Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре («Двенадцать» и «Скифы» А.Блока)», в которой тот дает точную мировоззренческую характеристику «Скифам» в их соотношении с поэмой «Двенадцать», определяет творчество Блока в общей картине русского поэтического сознания: «Формы рабства и казни менялись с веками, становились все утонченнее и больнее: от рабства физического - к экономическому, от рабства экономического - к духовному. …Так и у Александра Блока. Если поэму «Двенадцать» мы поставим в ряду «Медного всадника», то в ряду «Клеветникам России» надо поставить его вслед за «Двенадцатью» написанных «Скифов»… «Скифы» с новой силой ставят старый, вечный вопрос - о Востоке и Западе, о России и Европе… У Востока, у России свои задачи, и нет силы, которая бы стала на их пути… Вопрос остался в прежней силе, но при глубочайшем внутреннем своем изменении…»

Завершив работу над «Двенадцатью», Блок сразу же, 29 января пишет «Скифы» и делает такую запись: «27-28 января. «Двенадцать». 29 января. Сегодня я гений». То есть слова «Сегодня я - гений» поэт относит к «Скифам», а не к «Двенадцати», как полагали многие исследователи. А это коренным образом изменяет самооценку поэтом и поэмы, и стихотворения…

Если в «Двенадцати» происходившее в России Блок пытался постичь с точки зрения духовно-мировоззренческой, как внутреннее дело страны и народа, то в «Скифах» - он видит это не как локальное, но как мировое явление. Если в «Двенадцати» - «старый мир» довольно абстрактен, в конце концов - как не революционный, а значит и не прогрессивный, как его и понял Иванов-Разумник, то в «Скифах» - «старый мир» конкретен. Если в «Двенадцати» - враг незримый, отчего строки «И винтовочки стальные на незримого врага» звучат даже иронически, то в «Скифам» он вполне зрим: «И вы, глумясь, считали только срок, когда наставить пушек жерла!» Если в «Двенадцати» - Россия революционная, то в «Скифах» - вековая: «Вы сотни лет глядели на Восток, Копя и плавя наши перлы…»

Наконец, для уподобления «Клеветникам России» и «Скифов» дают повод смысловые совпадения:
В «Клеветниках России»:

Иль мало нас?

В «Скифах»:

Мильоны - вас. «Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы».

В «Клеветниках России».

Так посылайте к нам витии
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов.

В «Скифах»

Придите к нам от ужасов войны…

В то же время «Скифы» не дают никакого повода к тому, чтобы видеть здесь лишь торжество грубой физической силы. Скорее наоборот:

Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью.

…Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!


Гениальность Блока в том и состояла, что за революционным хаосом, где так легко случайное и преходящее принять за истинное, он разглядел извечную мировую закономерность, которая и до сих пор остается неизменной: «Для нынешних дней для начала ХХI века характерна все та же мучительная неспособность России прибиться ни к Западу, ни к Востоку…» (Сергей Земляной, ЛГ, № 25, 2003 г.) Правда это само по себе уже указывает на то, что ни к Западу, ни к Востоку России прибиваться не следует, что это посредническое положение и есть ее истинное место в мире, ее свойство, и ее крест, что она - самодостаточная цивилизация. Но, несмотря на эту очевидность, наш современник, недоумевает и никак не может смириться с этим объективным положением: «Россия в ХХ1 веке продолжает оставаться в межумочном положении между Востоком и Западом». Но это положение России есть извечная объективная реальность. Почему же она выставляется как межеумочность, то есть недоразумение? Ведь стань Россия так или иначе, Востоком или Западом она перестанет быть сама собой… То есть нарушится ее естественность, чреватая действительно «межеумочностью»… Ну а почему наш современник так легко и беспечно оперирует такими вопросами, как быть или не быть России с явным уклоном в сторону «не быть», сказать трудно. Значит таково состояние его души и ума, провиденное еще Блоком: «Что делать, ведь каждый старался свой собственный дом отравить…» При этом, где он, этот интеллектуал будет жить, когда Россия быть перестанет, он пока не думает, об этом он схватится за голову потом… Значит, революционная ситуация, а с нею неизбежное умопомрачение все еще продолжается или старательно поддерживается в умах и душах.

Помимо извечного положения России между Западом и Востоком («Мы, как послушные холопы, Держали щит меж двух враждебных рас…») Александр Блок в стихотворении «Скифы» провидит новое положение России в мире («Но сами мы - отныне вам не щит, Отныне в бой не вступим сами…»), как самодостаточной цивилизации. «И этот путь есть сама Россия» - вторит он за Н.Гоголем. Как сказали бы сегодня, - это и есть идеология России… Именно это в советский период нашей истории и уравновешивало мир, пока он вновь не сорвался в трагическую однополярность, чреватую бесконечными беззакониями… Это новое положение России в мире, провиденное Блоком, и позже реально существовавшее, не хочет и не может признать либеральная мысль, утаивая его в бесконечных идеологических и политических словопрениях…

Итак, можно сказать о том, какие безусловные ценности исповедовал Александр Блок во время «крушения мира». Он обращается к Родине, к судьбе России, признавая в конце концов ее самодостаточность («И этот путь есть сама Россия»). После мучительных раздумий он оставляет право народа на свою исконную веру, не впадая в богоискательство, несмотря на все искусы своего богоборческого времени. И, наконец, он обращается к Пушкину, видя в нем идеал поэта, - сына гармонии, выразителя народного самосознания, ибо Пушкин, по словам Достоевского, приходит в самом начале правильного самосознания нашего. И не просто обращается к Пушкину, но просит у него помощи («Дай мне руку в непогоду, Помоги в немой борьбе…»).

Тем самым Блок явил идеальный пример поэта, как для своих современников, так и для нас, переживающих подобное, невнятное время. Он как бы указал на то, как должен вести себя человек «в непогоду», чтобы не пропасть, не затеряться в этом ужасном мире, чтобы его любить («Но я люблю сей мир ужасный…»), ибо скажу словами Пушкина - «нет истины, где нет любви»… Многие ли сегодня находят в себе силы, чтобы следовать этим трудным путем?.. Даже Николай Рубцов, безусловно выразивший умонастроение и духовное состояние целого поколения, являет нам подчас не страдальческую любовь к Родине, хотя есть у него и это, но какую-то требовательную. («Я пришел к тебе в дни непогоды, так изволь - хоть водой напои…»).

Справедливость логики моих размышлений подтверждается и тем, что как только в наши дни, что называется, запахло новой революцией, на сей раз «демократической», начались нападки на Блока, на его патриотизм, на его «Скифы», хотя патриотизм поэта уж никак не назовешь непросвещенным. Значит, мешает всякий патриотизм. И что характерно, упреки Блоку и через восемьдесят лет после его смерти выставляются не столько в связи с поэмой «Двенадцать», а именно в связи со «Скифами». И поскольку литература у нас по старой «прогрессивной» социологической привычке понимается не как самодостаточная, ничем не заменимая ценность, а как подручный материал для чего-то, «Скифы» Александра Блока оказались основным препятствием для внедрения новых, на сей раз уж точно передовых преобразований. И точно, во время приготовления новой революции была предпринята дискредитация патриотизма, ибо с ним никак невозможно было проскочить в «мировую цивилизацию». Вдруг поносятся, чуть ли не площадными словами, «Скифы» Блока. Причем, со страниц толстого литературного, точнее либерального, журнала «Знамя». Журнала теперь уже падшего, что закономерно, так как литературный журнал, печатающий такие «толкования» классики перестает быть литературным, а переходит в ранг желтой бульварной прессы. Имею в виду статью А.Агеева «Варварская лира». («Знамя», «2, 1991). Конечно, это не литературная критика, а идеологическая демагогия, оправдывающая прозападный, губительный курс страны. А.Агеев задался целью побить современных поэтов-патриотов. А потому спрашивает: «Все ли чисты источники, из которых черпают современные поэты свою творческую силу?» Он - не о всей поэзии, а лишь о той, что» копит и копит в себе специфическую агрессивность, ранним образчиком которой были «Скифы». Словом, ничего примечательного в «Скифах» нет, и они не более, как «степное хвастовство слепой биологической мочью». Критик, естественно, на этом фоне олицетворяет сам дух…

Но не дорогая ли цена - для побития патриотизма, скажем, С.Куняева развенчивать Блока? Из этого ли, блоковского источника черпает Куняев? И честно ли, оценивая Куняева, объявлять «нечистым» Блока? Вполне самодовольный Куняев - всё-таки не Блок. К тому же он и Блока не понял глубоко, судя по его стихотворению «Напророчил пожар мировой…».

Поскольку литературная критика и литературоведение по давней недоброй «традиции», сложившейся отнюдь не в советское время, а еще во времена революционных демократов позапрошлого века являются делом идеологическим и даже политическим, остаются они таковыми и теперь. Причем, когда, кажется, никто не принуждает сводить все богатство литературы, то есть духа человеческого, к аскетизму и убожеству идеологии. То есть, какие идеи в ходу среди правящей «элиты», те покорно и обслуживает литературоведение. Скажем, если теперь народ не в чести, ибо что уж там говорить - он ограблен и унижен, а «элита» криминальна, высокомерна и эгоистична, тут же появляются «исследования» типа статьи Виктора Есипова «Об одном трагическом заблуждении Александра Блока». Да ещё где - в «Вопросах литературы» (март-апрель, 2002). При этом собственно, тексты не столь важны, ими манипулируют как угодно, представляя не то, что в них действительно есть, а то, что хочется в них увидеть согласно своих сиюминутных соображений, а может быть, и убеждений.

Так Виктор Есипов, основываясь почему-то только на стихотворении А.С.Пушкина «Поэт и толпа» вознамерился нас убедить в том, что для поэта чернь и народ были синонимами, что Блок якобы понимал это соотношение иначе, не по-пушкински, то есть чернью обзывал родовую знать, а к народу относился лояльно. По сути, Блоку вменяется классовое, пролетарское представление…

В.Есипов, видимо, полагаясь на то, что Пушкина, да и Блока, теперь не читают, так и пишет: «Но дело все в том, что рассуждения Блока о неприменимости слова «чернь» к простому народу вступает в явное противоречие с общепринятым пониманием этого слова, существовавшем в досоветское время… по логике Блока, к простому народу слово «чернь» вообще неприменимо - оно должно относиться к родовой знати, людям света, высшим слоям чиновничества… Пушкин в отличие от русского интеллигента Блока, свой народ знал хорошо, потому и не стеснялся называть чернью тех, кто этого названия заслуживает».

То есть литературоведу хочется представить дело так, что под чернью Пушкин понимал народ вообще, а знать к этому низкому званию уже только по своему положению не относится. Но так ли это? Конечно же не так. Именно о «светской черни» и «обезьянах просвещения» говорит Пушкин в «Рославлеве» и противопоставляет их «доброму простому народу». Конечно, этого в стихотворении «Поэт и толпа» нет, но можно ли только на одном стихотворении делать такие заключения…

Блоковское же понимание черни находится в пушкинской традиции. Об этом он прямо говорит: «Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет «светский»; давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий».

Разве не ясно, кого Блок разумел и разве в этих его словах есть безосновательное умиление народом, который, по логике В.Есипова достоин только пинка, словно сам автор к этому народу и не принадлежит, или принадлежит к какому-то иному народу, о котором здесь не идет речи: «Никогда не заслужат от поэта дурного имени те, кто представляет из себя простой осколок стихии, те, кому нельзя и не дано понимать. Не называются чернью люди, похожие на землю, которую они пашут, на клочок тумана, из которого они вышли, на зверя, за которым охотятся. Напротив, те, которые не желают понять, хотя им должно многое понять, ибо они служат культуре, - те клеймятся позорной кличкой: чернь; от этой клички не спасает и смерть;» (А.Блок).

Приписывать же Блоку народнические сопли, к тому времени обнажившие всю свою наивность, и вовсе нет оснований, тем более строить на них такие обвинения поэта… «Вряд ли, когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам достоин этой клички, применяли его к простому народу» - писал Блок. Кажется, именно это мы теперь и видим.

Но таковы нравы в сегодняшней критике и литературной публицистике, якобы ушедшей от идеологизированности коммунистической, словно она, эта идеологизированность, может быть только коммунистической… Словом, не такой поэт достался толкователям русской литературы, а каким ему быть знают только они сами. Но теперь-то известно, чем оборачивается это их самонадеянное «знание»…

На это можно сказать разве что строчками из «Клеветникам России», по логике новых идеологов, тоже переполненных «слепой биологической мощью»:

Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали…

Петр Ткаченко